Элла
Шрифт:
Это грязная книга, и из-за нее она чувствовала грязной себя. Прокравшись в ванную, Элла извергла из себя все, что съела: сэндвичи с индейкой и фруктовый торт-мороженое. Ее рвало, пока глаза не налились кровью — но и тогда она не почувствовала, что достаточно очистилась.
Даже то, что книга просто лежит у нее в комнате, казалось, испоганило весь дом.
Она не могла спать на матраце, под которым спрятана такая картинка. Это все равно что послать приглашение дьяволу. Но где еще ее спрятать? Выбраться из дома к мусорному ящику она
Бумага была слишком плотной, чтобы утопить её в туалете. Она попыталась сделать это, оторвав уголок одной страницы, но даже после того, как она дважды спустила воду, он по-прежнему крутился в унитазе.
Элла удовольствовалась тем, что рвала каждую страницу в клочки и запихивала их в сверкающий подарочный конверт. Звук она приглушала, засунув руки по локоть под плед. Страниц, выдираемых из обложки, она не видела. Почувствовав пальцами, что добралась до центральной вставки, она разорвала ее пополам, потом еще раз, и еще, и еще…
По крайней мере, если мать найдет эту книгу до того, как Элла успеет ее выбросить, то увидит, как она ненавидит ее.
Она спрятала обрывки в ящике, где лежали свитера, за несколько секунд до того, как Джульетта толкнула дверь в ее комнату.
— Что-то ты тут притихла!
— Я была… кое-чем занята.
— Вот и хорошо. Я пришла пожелать тебе спокойной ночи, поскольку мы с твоим отцом собираемся поговорить. Папа тебя целует.
Элла подскочила, и обняла Джульетту за плечи. Она поцеловала ее сухую, в выступившей сеточке сосудов, щеку:
— Споки-ноки, мамулечка, я тебя люблю! А этот поцелуй — для папы.
Джульетта удивилась, но не отшатнулась.
— Давай ложись — только тихо, Фрэнк уже спит.
Было без чего-то девять. Элла взяла щетку, и начала обычный ритуал расчесывания. Когда с одной стороной было покончено, она наклонилась и включила радио. Фрэнк помог ей настроить его на волну «Гэлакси-101». Громкость была минимальной, на цифре 1, так что оглушительная поп- и рок-музыка звучала едва ли громче ее дыхания.
Вдруг она услышала голос отца.
Сначала она подумала, что он, должно быть, позвонил в прямой эфир, и чуть повернула рычажок громкости, чтобы расслышать, что он говорит. Она не могла взять в толк, зачем ее отцу понадобилось звонить на радио «Гэлакси», но это точно был его голос.
А потом раздался голос матери. Голоса их обоих. По радио…
Щетка остановилась на полпути, и длинный локон обвился вокруг руки Эллы.
— Не понимаю, с чего бы Холли нас разыгрывать, это так странно — выдумывать подобные вещи, — говорила Джульетта. Ее голос звучал расстроенно. Когда она расстраивалась, всегда начинала хуже говорить по-английски. В хорошем расположении духа, а особенно когда в желудке у нее плескался стаканчик вина или джина, произношение становилось гораздо лучше.
— Она же думала, что я из нее вот-вот душу
Отец не стал бы говорить такого по радио. И уж ругаться точно бы не стал. Там был еще какой-то звук, как отдаленный фон, — похоже, работал телевизор.
Элла прокралась на лестничную площадку и прислушалась. Голоса снизу усиливались доносившимися из ее радиоприемника. Благодаря какому-то непонятному феномену она подслушивала их разговор. Это было никакое не радио «Гэлакси-101», она действительно слышала своих родителей.
Элла уменьшила громкость, и прильнула ухом к динамику.
— Я тебе скажу, с чего я поверил Холли, — услышала она голос Кена. — Из-за своего ремня. Я замахнулся на нее ремнем, и она заставила пряжку взорваться. Я слышал. Было похоже, как печатная форма на прессе трескается, получается такой особенный звук, когда это происходит. Тот был точно такой же. А на пряжке был серебряный крест. Он принадлежал моему отцу, церковь ему преподнесла. Серебряный крест. Ты мне помогала его искать. Ты же пропылесосила с тех пор всю комнату, так ведь? И не нашла его. Он ведь не просто улетел. Я слышал, как он взорвался, это не моя фантазия. Серебряный крест. Так что же это, если не происки дьявола?
— Кен, нет!
— Не говори мне «нет»!
— Прости, я не это имела в виду…
— Не смей никогда говорить мне «нет»!
— Прости, конечно, я не права, это просто вырвалось, я задумалась… Я вспоминала…
— Что ты вспоминала?
— Это случилось, когда Сильвии было столько же, сколько Элле. Может, чуть меньше.
— Что?
— Случались вещи, немножко похожие на это.
— В твою сестру тоже вселился дьявол? Могу поверить!
— Только это было непохоже на дьявола. Священник назвал его проказливым духом.
— Ах, да! Эти ваши кафолики– священники. Нам нет никакого дела до того, что там несут твои кафолики.
— Нет-нет! Конечно! Ты знаешь, я больше не католичка. Но это есть много лет назад. До того, как я тебя встретила. И конечно, мой отец идти к нашему священнику. У него было какое-то немецкое слово для этого…
— Что, полтигейст, так, да? И что же он творил, этот дьявол-полтигейст?
— Ну, не так было скверно, как с Эллой. Он бросал вещи. Как то, что Холли рассказывала про класс. Вещи повсюду летали. Однажды он схватил сыр, большой круг козьего домашнего сыра, и кидает этот сыр прямо в портрет нашей умершей мамы. Трах! Фотография висит на стене, и она падает и разбивается. Сильвия плакала и плакала, а потом очень громко закричала куда-то в воздух: «Прекрати, прекрати, я тебя ненавижу!» А потом она топтала портрет нашей мамы. Она думала, что этот призрак — это наша мама.