Элла
Шрифт:
Потом они устроили короткие переговоры через кухню:
— Алло, Гунтарсон на проводе. Кто говорит?
— Элла.
— Как мило, что ты мне звонишь. Где ты? Ты далеко?
— Нет…
— А, значит, близко? Достаточно близко, чтобы махнуть рукой? О, привет! Пока!
— Пока!
Она все-таки совсем еще девчонка! Когда ему было четырнадцать, он сдавал свои первые экзамены, играл в шахматы по переписке, учился программировать в BASIC. Он мог поддерживать разговор с кем угодно. С другой стороны, когда ему было четырнадцать, летать он не умел…
— Итак, — он выловил чайный пакетик
— Это не то, чего мы ожидали. Прошу прощения, это, наверное, наша вина — моя вина — я не понимала, что такое может случиться.
— Не извиняйтесь, Джульетта. Никто этого не ждет, пока оно не случается. Это шок — всегда. Всем нравится читать о себе в газетах, но люди забывают, что остальной мир тоже читает газеты. Вы бы поразились, узнав, как много людей с утра отдергивают занавески, и обнаруживают десять тысяч журналистов, вставших лагерем у их порога. Счастливчики, выигравшие в лотерею, семьи жертв преступлений, любой, чье имя как-то связано с королевской семьей — все они в общем-то обычные люди. Никто никогда не бывает к этому готов.
Дверной звонок дребезжал теперь без перерыва. Гунтарсон не обращал на него внимания, поэтому Джульетта решила последовать его примеру.
— Все это скоро закончится. Сейчас вам не кажется, что прежняя жизнь когда-нибудь вернется, но через пару дней все возвращается на круги своя. Журналисты насытятся сенсацией, и примутся за другую историю. У нас, знаете ли, очень короткое внимание.
Лишь очень немногие люди никогда не вернутся к обычной жизни.
Герцогиня Йоркская, Пол Гаскойн, [23] Бриджит Бардо — они навсегда останутся знаменитостями, нравится им это, или нет. Это исключения. Через несколько недель тебе покажется, будто ты видела странный сон, Элла. Вот и все.
23
Пол Гаскойн — один из самых известных английских футболистов, звезда 1990-х годов.
Элла гордо заявила:
— Я все равно не буду разговаривать ни с какими журналистами. Я разговариваю только с вами!
— Это решать твоему папе, — напомнила Джульетта. — Он еще не знает обо всех этих людях.
— Ну, я все равно не буду! — Элла расхрабрилась в присутствии Питера. Он не боится Джульетты. Она поспорить готова — он и Кена не боится. — Не буду!
— Твой папа на работе? Он ушел до того, как объявились журналисты?
— По воскресеньям он уходит к Эйлиш…
— Элла! — прошипела ее мать.
— Папа ничего не знает про этих репортеров.
— Простите, мистер Гунтарсон…
— Твой отец не ночевал сегодня дома?
— Не-а, — Элле нравилось, что все вопросы и замечания Питер обращал к ней. Не к ней и ее матери — а только к ней.
— Мистер Гунтарсон, я боюсь…
— Зовите меня Питером.
— Да,
— И прекратите извиняться!
— Простите, да, разумеется…
— Перестаньте извиняться!
Но, видимо, он несколько переборщил с заносчивостью. Джульетта не была дурой.
— Мистер Гунтарсон, есть вещи, которые мы не станем обсуждать, и плевать на деньги, которые платит ваша газета!
— Ваш муж придет сюда после работы?
— Разумеется.
— Но сегодня утром он уходил на работу не отсюда?
— Я не буду это обсуждать. Это не имеет значения. Вы не будете печатать в газете ничего из того, что касается нашей личной жизни.
— Тема, которую мы собираемся продолжать, — это сверхъестественные способности Эллы. Но прежде, чем мы сделаем следующий шаг, я собираюсь переговорить со всеми вами вместе, включая ее отца. Возможно, лучше всего будет, если вы приедете в Лондон, всей семьей. Возможно, будет привлечено телевидение. Может быть, мы даже поговорим о новых финансовых отношениях.
— Не говорите с Эллой о деньгах, мистер Гунтарсон. Она в этом ничего не понимает. Вы должны подождать Кена.
И они ждали. Играли в игры, потому что в разговоре Элла чувствовала себя все так же неловко. Было очевидно, что она никогда не задумывалась о своих способностях, не нуждалась в их объяснении, и когда Гунтарсон пытался добиться от нее ответа, терялась. И не то чтобы она не хотела ответить: когда он спросил ее, каково это — левитировать, и как она для этого сосредоточивается, она давала максимально честные ответы, на которые была способна. Левитация — это замечательно. Она ни о чем не думает, просто поднимается, и все. Но она понимала, что таких ответов недостаточно. Понимала, что, будь у нее побольше мозгов, она бы ему больше нравилась. Вопросы ее расстраивали, и это было видно. Так что они играли в игры.
Гунтарсон рисовал в блокноте символы: сердце, круг, треугольник, звезду с пятью лучами. Элла угадывала их, хотя и не знала, как назвать пятиугольник. Он протянул ей блокнот. Теперь рисовала она. Он обнаружил, что догадывается о том, что она будет рисовать, еще до того, как ручка коснется бумаги: «Домик, кошка, машина», — говорил он. Элла явно была в восторге, но минут через двадцать это напомнило ему повторяющиеся игры с его трехлетним крестником, когда приходится бесконечно катать мяч, или корчить одну и ту же рожицу — пока скука не становится невыносимой, и не находится предлог их прекратить.
Пока их игра еще не стала скучной, зато быстро делалась предсказуемой. Стоило Элле о чем-нибудь подумать, как она в волнении транслировала это слово или образ с такой силой, что они становились почти слышимыми. Потом наступала его очередь, — и она вылавливала слово из его мыслей даже раньше, чем он начинал его передавать.
Он испытывал соблазн попытаться ни о чем не думать, или представить себе «белый шум» ненастроенного телевизора, или думать по-исландски — всё что угодно, только бы усложнить ей задачу. Но она уже научилась ему доверять, и нельзя было допустить усложнения их отношений. Потом у него будет полно времени для экспериментов.