Элла

Геллер Ури

Ей нравилось, когда он смеялся. Это был чистосердечный, глубокий, грудной смех. Ей хотелось бы снова его рассмешить, но она не могла придумать, как.

— Здесь никого нет, кроме нас, — сказала она.

— Не-а. Мы можем отправиться на разведку, и обыскать каждый ящик в доме, и нас никто не остановит.

Мысль о том, как много здесь комнат, смущала ее. Комнат, которым сотни лет. Это значило — так много людей, живших в них, чем-то в них занимавшихся. И ухитрявшихся не заблудиться среди них…

— Давай останемся

здесь.

Он пожал плечами, и согласился:

— Мы же не хотим пропустить пресс-конференцию. Она, должно быть, уже почти закончилась, репортаж будет в следующем выпуске новостей. Спорим, твои мама и папа слегка нервничают?

— Мой папа ничего никогда не боится.

— Я бы боялся.

Элла обернулась, и с нежностью взглянула на него. Ни один мужчина прежде не разговаривал с ней начистоту: ее учителя, отец, дядя Роберт — все они отделывались дежурными фразами. Никто не считал, что она стоит тех усилий, которых требует честность.

— Я боялась, — призналась она. — Тем вечером, на телевидении, я чуть не обделалась.

Гунтарсон захохотал.

— Ты — что?! Я думал, ты — само совершенство, и вдруг такие слова!

— А почему ты думал, что я — совершенство?

Он опять расхохотался, теперь при виде её удивленного лица.

— Потому, что ты так выглядишь, — он поддразнивал ее.

— Я вовсе не совершенство, — серьезно возразила она. — Ты меня совсем не знаешь…

— Ты просто обязана быть совершенством, иначе ты не могла бы парить. Тебя бы тянули вниз грехи. А что до телекамер — их не стоило бояться. Это моя вина, я должен был тебя получше поддержать. Прости! В следующий раз от меня будет больше пользы.

Он смеялся, он был с ней откровенен, он сказал, что считает ее совершенством! И они остались вдвоем в целом доме. Элла подумала, что это и есть настоящее счастье. И она все что угодно сделает, только бы он тоже чувствовал себя счастливым.

— Потому что следующий раз обязательно будет, — продолжал он, — и не один. Я хочу, чтобы было много фильмов, и чтобы их показали всему миру. Фильмов о том, как ты левитируешь, как из ниоткуда появляются предметы. Мы все это будем подробно записывать, чтобы показать этим узколобым ученым твои силы. Психокинетические возможности. Тогда никто не сможет отрицать их существование.

— Если ты этого хочешь… Знаешь, я не стану делать это ни для кого больше. Ни для этого доктора, которого нанял мой папа. Ни на этих ток-шоу. Я буду делать это только для тебя.

Гунтарсон отложил газету, и чуть подался вперед, внимательно глядя на Эллу.

— Если ты действительно так боишься, нам придется что-нибудь с этим сделать.

— Тебя я не боюсь.

— Вот и хорошо. Я польщен, — теперь он ее не дразнил. — Но никому не будет до тебя дела, если ты не сможешь демонстрировать свои способности перед множеством людей. Не только передо мной. Я всегда

буду рядом с тобой, если только ты этого хочешь.

Элла кивнула. Этого-то она и хотела.

— Но я хочу, чтобы ты и с другими людьми вела себя естественно, была самой собой. Тебя это пугает?

— Не знаю…

— Тебя когда-нибудь гипнотизировали? Ты знаешь, что такое гипноз? Я не имею в виду то, что проделывают фокусники по телевизору. Не такую ерунду. Настоящий гипноз.

— Меня никто не гипнотизировал, — встревоженно выговорила она. — Это не то, из-за чего я левелтирую.

— А я и не об этом говорил…

— Моя подруга, ну, девочка из моего класса, Флора… ее брат видел гипнотизера, когда был в ночном клубе «Ритци» в Бристоле. Он говорил, что там одну женщину загипнотизировали, и она ела луковицу, а думала, что это яблоко, и…

— Я не это имел в виду, — Гунтарсон улыбнулся: разговорить Эллу было очень трудно, дело подвигалось медленно, но кажется, ему удается постепенно завоевывать ее доверие. Он еще никогда не слышал, чтобы она произнесла столько слов за один раз. — Я не буду заставлять тебя есть лук.

— Ты собираешься меня загипнотизировать?

— Только если ты сама захочешь.

— А ты умеешь?

— Да, и неплохо. Я в университете все время этим занимался. Гипноз не заставляет тебя потерять контроль над собой, наоборот — помогает его обрести. Он делает твое мышление сильнее.

Элла неуверенно глядела на него.

— Я позабочусь о том, чтобы ты была в полной безопасности.

Это было все, что она хотела услышать.

— Я хочу, чтобы ты меня загипнотизировал, — просто сказала она.

Глава 20

— Все, что я собираюсь сделать, — говорил Гунтарсон, — это помочь тебе расслабиться. Не будет никаких странных ощущений, ты не потеряешь сознание — ничего такого. Ты будешь помнить все, что я тебе говорю, и все, что будет происходить. — Он убрал ногу с подлокотника, и сел на ковер. — Иди, и сядь напротив меня. Садись по-турецки, так тебе будет удобнее.

На Элле была «левая» футболка с логотипом «Хард-рок Кафе» поверх свободных джинсов. Она подобрала ноги под себя и сложила руки. Их лица разделяли не больше двух футов пространства.

Гунтарсон нажал кнопку на пульте, выключая телевизор. Он говорил очень мягко, отчетливо произнося каждое слово.

— Когда расслабляешься, лучше замечаешь то, что происходит вокруг. Звуки слышатся яснее. Мысли делаются прозрачнее. Все становится проще, и ощущается сильнее. Я смотрю тебе в глаза.

Ты — смотришь в мои. Ты различаешь каждый звук в каждом слове. Каждый звук чист, как вода…

Элла слышала шум дождя по стеклу. Капли, бьющие по гравию дорожки. Где-то в доме, на другом этаже, громко тикали большие часы.