Эмигранты

Мрожек Славомир

ХХ. Может, скажешь, что перрона не было?

АА. Был, был, был перрон, прибыл поезд, ты стоял перед спальным вагоном, высаживались пассажиры - все это было. Правда и то, что из спального вагона вышла особенно красивая и элегантная женщина...

ХХ. Вот видишь!

АА. ...Ты на все это поглазел, а уж потом пошел в писсуар. Нет, не в туалет - чистый, с цветочками на столе у клозетной бабки, где сияет белый кафель, где пахнет дезодорантом и где полагается платить за вход. Ты направился в обыкновенный писсуар, куда может зайти любой, где окурки засоряют слив и плавают в зловонной, пенистой моче, где полотенцем, видимо, когда-то пользовались, но теперь оно настолько грязное, что к нему уже никто не прикасается. Где смердит. Мужчины, набожно

сосредоточившись, копаются там в брюках, каждый в своих, каждый по отдельности, но при этом каждый объединен с остальными в этом сортирном свальном грехе. Но тебя это не отпугивает, даже наоборот. Я уж умалчиваю о твоей нечувствительности к запахам. Но найдешь ли ты другое такое место, где твой сосед был бы точно в том же положении, как и ты? Ну, где еще царит подобное равенство? Нигде. Не страшно, что равенство это в самоосквернении. Главное - оно подлинно, выразительно и даже утрированно, карикатурно экспрессивно. Тем лучше для тебя, ибо ты, из-за недоразвитости восприятия, способен ощущать лишь лошадиные дозы, любые градации и нюансы не затрагивают твоих чувств. Ты пробыл там долго. Но, к сожалению, не мог остаться в писсуаре навсегда. И когда ты уже закончил свое дело, когда перестал делать вид, что продолжаешь, когда уже причесался, - меня, кстати, поражает, насколько тесна у тебя взаимосвязь между урологией и косметикой, - ты вышел из этого подземелья, и вот тогда в твоем причесанном разуме зародилось, - просто непостижимо, как косметика воздействует на твою мозговую деятельность, разве что раздражение черепа гребешком играет здесь некую роль?
– зародилось это дурацкое, наивное вранье о любовном приключении с дамой из поезда.

ХХ. Так я же ее...

АА. Чепуха. Явная чепуха. Ты стоял перед спальным вагоном и обжигал себе пальцы жалким чинариком. Твоя сигарета была единственным символом твоей независимости, в остальном же ты был всецело во власти вожделения, зависти и униженности... Да, конечно, ты ее желал, причем даже больше, чем просто как женщину. Впрочем, я подозреваю, что ты и понятия не имеешь, что такое женщина, твой сексуализм не выходит за рамки функционального знакомства с так называемым первичным половым признаком. Ты видел в ней символ того далекого мира, который тебе так абсолютно, так беспощадно недоступен. И тогда, будучи не в состоянии перешагнуть эту пропасть реально, ты перешагнул ее в своем воображении. И, следует признать, совершил потрясающее для твоих возможностей умственное усилие. В чем тебе действенно помог писсуар. Потому я и говорю, что события на перроне ты интерпретировал, придал им законченную форму, уже постфактум, в писсуаре. Там, в способствующих подобным размышлениям условиях...

ХХ. Хватит!

АА. А разве не так было?

ХХ. Не так!

АА. Да ты не расстраивайся. Через неделю снова пойдешь на вокзал... (ХХ хватает со стола пустую бутылку и разбивает о стол ее нижнюю часть, в руке у него остается горлышко. Оба встают. Пауза.) Ну ладно, хорошо, пусть! Ты имел ее, имел! Она отдалась тебе, бросилась к твоим ногам, целовала твои руки, ноги целовала, эти твои остроносые туфли, ползала перед тобой, восхищалась тобой и твоими туфлями. И ее ты имел, и генерала, и даже генеральский лимузин! Генерал салютовал тебе, они устроили в твою честь фейерверк, а потом угостили мороженым. Ведь ты красивый! Тобой все восхищаются. Ну что, доволен? Теперь тебе легче? Достаточно уже? (ХХ садится, кладет в сторону горлышко бутылки. Пауза.) Хочешь чаю? (Примирительно.) Я могу заварить для тебя чай.

ХХ. Всегда все испортишь.

АА. Обиделся?

ХХ. А чего ты пристаешь?

АА. Ты обиделся из-за того, что я говорил правду.

ХХ. Вечно ты пристаешь. Чего я тебе сделал?

АА. Ничего не попишешь, дорогой мой. Я лишь помогаю тебе осознать свое положение...

ХХ. Какое еще положение. Я был на вокзале.

АА. Это и свидетельствует о твоем положении.

ХХ. Я хотел, чтобы мне было хорошо.

АА. Вот именно, у нас всегда

так: приукрашивание фактов, стремление выдать нереальные мечтания за действительность, ханжеские пожелания... Поддельное настоящее рождает болезненное будущее. История мстит...

ХХ. Какая еще история...

АА. Наша история, история нашего народа.

ХХ. Какая история, что мне история, я был на вокзале.

АА. Это и есть частица истории. Малая, но, несомненно, подлинная. Ты был на вокзале, - прошедшее время, следовательно, это уже история. Всеобщая история слагается из историй отдельных индивидуумов. Нет истории абстрактной, так могут думать только идеалисты, трактующие историю как новое божество, вещь в себе. Нет, я не гегельянец. Так что все зависит от того, как мы истолкуем твою сегодняшнюю небольшую историю на вокзале. Рассмотрим ли ее в свете фактов? Или, наоборот, факты рассмотрим истории. Я имею в виду эту лживую сфабрикованную историю, которую ты мне рассказал. Твою мифотворческую интерпретацию, твою интерпретационную мифоманию...

В канализационной трубе раздается шум и заглушает его слова. АА, махнув рукой, садится на кровать слева, задумывается. ХХ потягивается и зевает.

ХХ. Есть хочется.

АА. Ну так поешь и оставь меня в покое.

ХХ. А если нечего.

АА. Есть консервы.

ХХ. У меня уже все.

АА. Опять все сожрал?

ХХ. А у тебя не найдется консервов?

АА. Есть, но тебе я не дам.

ХХ. Почему?

АА. Из воспитательных соображений.

ХХ. Ага. (Пауза.) То есть как?

АА. А так. Ты постоянно жрешь мои консервы.

ХХ. Неправда, свои я тоже ем.

АА. И свои, и мои. Приучись, наконец, хоть к какому-то порядку, дисциплине, сдержанности...

ХХ. Ладно. Но сперва я бы поел.

АА. Ничего не получишь.

ХХ. Нет?

АА. Нет.

ХХ. Ну и не надо. (Пауза.) А ты про чай говорил.

АА. Сам для себя приготовь.

ХХ (встает, снимает пиджак, вешает его на спинку стула, старательно встряхивая и разглаживая. Уходит за ширму, слышно, как он там возится, ставит чайник и т.п. Возвращается к столу и снова садится на стул. Пауза.). Слушай, а почему тут нету мух?

АА (прерывая свои размышления). Что?

ХХ. Я говорю, почему тут нету мух?

АА. Где?

ХХ. Здесь, в комнате.

АА (все еще рассеянно) Не знаю.

ХХ. И в коридоре тоже нету. (Пауза.) И нигде... (Взволнованный своим открытием.) Ты здесь видел где-нибудь мух?

АА. Да вроде нет.

ХХ. Я же говорю тебе, что нету. (Пауза.) И тут нету, и нигде. У них здесь нету мух. Слушай, а почему у них нету мух?

АА. Не знаю. Должно быть, истребили. Гигиена.

ХХ. Жалко.

АА. А на что тебе мухи?

ХХ. Все веселей. Можно словить... Или посмотреть... И время быстрей проходит. У нас-то мухи были. Летом. (Пауза.) Мухи были... И липучки для мух... Помню еще, вешали эти липучки на лампу, они были вроде как медом намазаны, только это не мед. А мухи прилипали и жужжали. Когда липучка уже старая была, так их там было столько поналеплено, прямо звон стоял, чистая музыка. Одни басом жужжали, другие тоненько, а как оса попадется или слепень... Нет, слепни срывались, они сильные... А еще были такие маленькие черные кружочки, с отравой, значит. Их на тарелки клали, только надо было приглядывать, чтобы детишки не лизали. Помню...

АА. Помню, помню, помню! А я вот ничего не помню!

ХХ (искренне удивленный). Как это - не помнишь?

АА (вскакивает с кровати и начинает ходить по комнате). А вот так - не помню, и не хочу помнить! Постоянно только и слышу: "А помнишь то, а помнишь это..." Вечно, всегда, беспрерывно, уже столько лет! А теперь эти твои мухи. Ты, со своими мухами...

ХХ. Так ведь были же.

АА. Прекрати.

ХХ. Я что, должен говорить, что не было, раз были?

АА. Были, были, и что с того? Разве это значит, что я обязан до конца своих дней помнить о каких-то там идиотских мухах? Мне хватает других забот.