Эмигранты
Шрифт:
Дзюбин. Кто?..
Глазырин. Ну я, к примеру.
Дзюбин. Водки.
Глазырин. Жизнь моя медленно кончается... Одна моя привязанность, одна надежда — дочь моя... Ириночка моя... И живу, как собака, для нее. Мы потеряли родину, а она есть. Если бы пустили меня в Россию... Не пустят! Живет без нас, как жила и при нас. Шумят реки, зеленеют леса, цветут поля, и страшно, что мы для нее — все равно что мертвецы!
Дзюбин. А мне никакой
Глазырин. Что вы, Федор Прокофьевым? Остановитесь да подумайте. Ведь никто из нас, Федор Прокофьевич, присяге своей не изменял, а вы, пардоне муа, изменили...
Дзюбин. Присяге? Я боюсь сам себе изменить. Смутно у меня на душе, Глазырин. Чувствую в себе множество разных людей, и все они — сволочи.
Глазырин. Пьете неумеренно. За ваше здоровье, Федор Прокофьевич!
Дзюбин. Здоровье? Где оно? Когда меня выносили из родильного дома, навстречу волокли гроб — похороны шли какие-то... Примета. Вроде и не жил.
Глазырин. А я пожил. Любил, дарил цветы, носил на руках, как ласковый червь, разлагал. Крупно играл. Проигрывал, конечно, друзья окружали. Отзывчивые такие. Спаивали. А мне много нельзя. У меня тонкие фибры. Раз, раз, еще раз... еще много, много раз, бьет двенадцатый час, тай рай тари-та-ра-рай... То во хмелю, то возвышен до святости. Жизнь мелькнула, и вот я здесь... Божественное провидение...
Дзюбин. Божественного не знаю. А судьбу — и свою и чужую — вот этой рукой решал! Тихо. (Указывая на Виккерса.) Посмотри, Виккерс там... Я его знаю, коммунист, зараза.
Глазырин. Не трогай их. Не затем мы пришли сюда.
Дзюбин. Давно до него добираюсь. (Поднявшись, идет неверными шагами к столу Виккерса.) Слушай, Виккерс, ты чего здесь в нашей «Балалайке» со своими коммунистами собрался?
Виккерс. Что вам надо?
Дзюбин. Я тебя спрашиваю, ты чего сюда пришел?
Виккерс. А вам какое дело?
Дзюбин. Мне до всего дело... Мне все про тебя известно!
Виккерс. Отойдите! У вас своя компания, у меня — своя.
Дзюбин. Я тебя по глазам вижу: красный...
Виккерс (поднимаясь). Я повторяю, уйдите прочь!
За Виккерсом поднимаются Джеф и Терри.
Дзюбин. Сам катись к чертовой матери!
Джеф. Фрэнк, дай я ему отпущу одну штуку!
Терри. Спокойствие, Джеф.
Дзюбин.
Джеф. Фрэнк, ну, разреши одну штуку?!
Виккерс. Тихо, Джеф. (Дзюбину.) Вы забываете, что находитесь на нашей австралийской земле, а не во власовской армии.
Дзюбин. А тебе какое дело, в какой я армии был?! Ты кто такой?
Виккерс. Уйди, Дзюбин!
Дзюбин (Виккерсу). Ты красный? Ты скажи! Кто ты?
Виккерс. Во всяком случае, не предатель, бежавший от справедливого суда. Я летчик союзной авиации, которая громила таких ублюдков, как ты!
Дзюбин. Я ублюдок? Ах ты!.. (Полез с кулаками на Виккерса.)
Виккерс отталкивает Дзюбина — тот падает навзничь. Виккерс стоит. Рядом с ним — Джеф и Терри, готовые к бою. Глазырин пытается поднять Дзюбина. Но это ему не удается.
Николова. Остановитесь! Попадем в полицию.
Джеф. Давай, Терри, поднимем эту падаль.
Терри. Давай. (Поднимает Дзюбина, отводит к его столику.)
Глазырин, Не обижайтесь, господин Дзюбин в нетрезвом состоянии.
Джеф. Я б его протрезвил на всю жизнь.
Терри. У нас еще будет время привести его в сознание!
Джеф (Дзюбину). Я запомнил твою фотографию... Остерегайся, падаль!
Идут к своему столику. Появляется Елисеев.
Елисеев. Господа, господа!.. Непорядок... Неровен час, полиция... Неприятности... Господин Дзюбин, нехорошо себя держите... Господин Глазырин, как вы разрешаете?
Глазырин. Все как-то мгновенно произошло... Федор Прокофьевич, мы же человека ждем... А вы себе позволяете...
Дзюбин (заплакав). За что он меня ударил?
Глазырин. Не он вас, вы на него с кулаками... Это же докеры. С ними шутки знаете какие... У них кулаки каждый по пуду. Поднесет — забудете, как папу с мамой звали.
Дзюбин. Он у меня еще поплачет кровавой юшкой.
Глазырин. Успокойтесь. Человека ждем... Понимаете, человека? От шефа. Невоздержанный вы человек. Вам доверять перестанут.
Дзюбин. Наливай!
Глазырин. Вам достаточно, Федор Прокофьевич.