Эндора
Шрифт:
Он хотел было сказать еще что-то, убедить, подобрать единственно правильные слова, чтобы любые, даже мельчайшие сомнения навеки покинули Катю — но посмотрел на нее и осекся. Протянув руку, Катя дотронулась до оскаленных драконьих пастей на браслете и сказала:
— Даже если я лишусь магии?
Эльдар закрыл глаза, словно взгляд в сторону Кати причинял ему жестокую боль.
— Я полюбил тебя, когда в тебе не было ни капли магии, — откликнулся он. — И буду любить, что бы ни случилось. Какой бы ты ни стала, каким бы я ни был…
Катя с замиранием сердца ждала, что душа дрогнет, радостно раскрываясь
— Прости, — прошептала Катя и не услышала своего голоса. Слезы заструились по щекам, но их она не почувствовала тоже. — Эльдар, я не знаю, что со мной такое. Прости.
Он взял ее руки в свои и осторожно — так, едва дыша, смотрят на бабочку, опустившуюся на плечо — прикоснулся к пальцам губами.
— Сделай то, о чем просит Кадес, — негромко произнес Эльдар. — А потом мы отправимся домой, и ты выйдешь за меня замуж.
Катя ахнула — она ожидала всего, чего угодно, но не того, что Эльдар сделает ей предложение в другом мире, в алхимической лаборатории, за пять минут до прихода молчаливых людей с щупальцами под носами, которые выкатят капсулу с гомункулом и поведут Катю туда, где ей предстоит защитить душу Кадеса от незримых, но от этого не менее опасных чудовищ. Она шмыгнула носом и улыбнулась: улыбка получилась тихой и жалкой.
— Странное место и время для предложения руки и сердца, — промолвила Катя. Эльдар осторожно стер слезинку с ее щеки и сказал:
— Почему бы и нет? Жизнь завела нас в сердце другого мира, а в нашем за нами охотится самый могущественный и опасный маг страны. По-моему, попросить любимую девушку стать любимой женой — самое нормальное, что я могу сделать. Ты согласна?
— Да, — выдохнула Катя и удивилась тому, с какой легкостью дала ответ. — Да, я согласна.
Ей хотелось сказать Эльдару так много, но на язык и сердце словно положили печать, и Катя поняла, что больше не сможет сказать ни слова — да и не нужно, она уже дала ответ на главный вопрос в своей жизни.
Зашуршали, открываясь, двери. В лабораторию вошли слуги.
Когда синяя круглая чашка неба наклонилась, выплескивая розово-золотистое варево заката и открывая унизанные звездами стенки, обитатели замка собрались на смотровой стене, там, откуда открывался удивительный вид на небольшое круглое озеро. По берегам зажглись низенькие фонари, поставленные прямо в траву: сидевшие внутри, за матовыми стеклами, кхаадли недовольно потрескивали крылышками и ворчали. Им хотелось на волю, туда, где девушки, облаченные в светлые прямые платья, опускали венки на неподвижную вечернюю воду. В венках вспыхивали свечи, словно звезды открывали сонные глаза — повинуясь незатейливой огненной магии, венки отплывали от своих хозяек и неторопливо скользили по озеру туда, где из воды поднимался огромный плоский камень.
Две богато украшенные погребальные ладьи уже стояли у причала. В одну из них осторожно погрузили носилки с телом Кадеса — хозяин замка
— Все будет хорошо…
Полуобнаженные гребцы, чьи смуглые тела были расписаны ритуальными рисунками, спрыгнули в ладьи и неслышно погрузили весла в воду. Медленно и осторожно ладьи покинули причал и двинулись в сторону камня — венки на озере соединились в огненные дорожки, указывающие путь, а девушки затянули негромкую печальную песню. Тихие горестные звуки полетели над озером, и откуда-то издалека, словно откликаясь на зов, послышалось хлопанье бесчисленных крыльев. Услышав его, Кадес содрогнулся, и Катя поняла, что это даймонии снялись с насиженных мест и ринулись туда, где душа готовилась покинуть тело.
Вздохнув, Катя запустила руку в складки белого церемониального платья, в которое ее облачили перед обрядом, и вынула крошечный пузырек темного стекла. Тугую пробку пришлось вытягивать зубами — густая жидкость в пузырьке, вылившаяся на язык, остро пахла травами и еще чем-то знакомым, но названия этого чего-то Катя не могла припомнить, как ни старалась. Она зажмурилась и проглотила содержимое пузырька. Пустая склянка выпала из ее безвольно разжавшейся ладони в воду и бесшумно ушла на дно.
На бархатном синем фоне ночи замок казался сейчас двухмерным, плоским, вырезанным из бумаги. Катя знала, что в этот момент на нее смотрят сотни глаз, но не видела никого из зрителей. Ночь была теплой, летней, мягкой, но Кате казалось, что ее вытолкнули в зимнюю метельную тьму. Выпитое раскатывалось по телу студеной волной — вскоре Катю тряс такой озноб, что гребец был вынужден сильнее работать веслами, чтобы удержать ладью на плаву. Катя с трудом вцепилась в борта ладьи, изо всех сил стараясь не свалиться в воду, но озноб вскоре иссяк, вытек ледяной водой из кувшина, и огоньки на венках замигали, рассыпаясь пригоршнями золотистых искр.
Озеро погрузилось во тьму.
Гребцы причалили к камню, и двое перенесли из ладьи носилки с умирающим Кадесом, а третий, осторожно поддерживая эндору под руку, перевел ее на камень. Катя не видела абсолютно ничего: окутавшая ее тьма была непроницаемой, в ней никогда не было ни света, ни даже знания о свете. Гребец бережно усадил ее на теплую поверхность камня, впитавшую ласку солнечных лучей, и, протянув руку, Катя нащупала холодную влажную ладонь Кадеса.
— Мы на месте, — с трудом разобрала она свистящий шепот. — Мое новое тело справа от вас.
Катя повернулась, но не увидела ничего: ни озера, ни тела Кадеса-второго, ни замка. Тогда она пошарила справа и в конце концов наткнулась на человеческое плечо — горячее, крепкое, здоровое.
— Вот так, — сипло выдохнул Кадес. — Это он, да. Даймонии уже вылетели сюда.
— Я слышала, — откликнулась Катя, на ощупь перебираясь к Кадесу вплотную. Его лицо под ее пальцами казалось восковой маской, игрушкой, не имеющей ничего общего с живым существом. Запавшие глазницы, острый нос, ввалившиеся щеки…