Энн Виккерс
Шрифт:
— Я ничего не боюсь. Абора?
— Да. Поднимитесь по литтисвилской дороге и ждите меня у старой кирпичной церкви в будущую субботу ровно в полдень. Так вы согласны? Согласны?
Лесная хижина, пикник на открытом воздухе, вид на долину со склона горы, освобождение от осточертевшей толпы любопытных девиц — перспектива была слишком заманчивой. Колебания Энн длились не более секунды.
— В двенадцать? Хорошо, — утвердительно кивнула она. — Спокойной ночи!
Бояться его? О боже! И все-таки, хоть он насмешник и шалопай, глаза у него блестящие, а руки мускулистые.
Энн еще ни разу
В своей зеленой куртке Глен выглядел даже здоровее, чем обычно. Беззаботно напевая, он легким шагом шел вперед, словно у него за спиной вовсе не было никакого рюкзака. Несмотря на все свое европейское великолепие, он как бы принял ее в свою компанию — словно они оба были студентами или, наоборот, преподавателями. По дороге он не произносил никаких высокопарных речей, а весело и фамильярно рассказывал ей всякие сплетни: про то, что президент носит мужские кальсоны, а сверху натягивает толстые нитяные чулки; про страстные, томные взгляды, которыми его преподобие профессор Соглс провожает рослую преподавательницу физической культуры, а ведь его терпеливая бедняжка жена лежит прикованная к постели; про жену профессора Джасвича (преподавателя французского и испанского языков), которая, по слухам, пишет за него все лекции и проверяет все контрольные работы.
— Она ужасно умная женщина. Но, говорят, она пьет коктейли! — сказала Энн. Ей было очень стыдно, но она просто упивалась этими сплетнями — как, впрочем, и следовало ожидать.
— Коктейли? А что, собственно, плохого в коктейлях, мой храбрый юный друг Энни? Жаль, что у нас не будет сегодня коктейля.
— То есть как что плохого? Они же разрушают мозговую ткань! Это доказано наукой! Это написано во всех учебниках физиологии!
— Вы прочли все учебники физиологии? И даже русские и испанские? Молодец!
— Вы прекрасно понимаете, что я хочу сказать!
— Разумеется! А вы понимаете? Дело в том, что коктейль может быть вам только полезен. Он может заставить вас отказаться от преувеличенно серьезного отношения ко всяким пустякам, чтобы вы стали хоть немного напоминать веселое человеческое существо из плоти и крови. Неужели вам не хочется хоть раз почувствовать вкус настоящей жизни — познать любовь или войну?
Он был настойчив, словно тыкал ей пальцем между ребер. Энн стало не по себе.
Впрочем, в остальном он не выказывал ни профессорской небрежности, ни мрачной влюбленности.
Это было похоже на сцену из ковбойского боевика или из романа про грубого горца — настоящего мужчину, который похищает хрупкую городскую девицу и делает ее счастливой. Хижина была самая настоящая, сложенная из обмазанных глиной бревен. Дощатый пол, пустые нары, ржавая железная печка, а посредине — грубый деревянный стол. Через распахнутую дверь открывался вид на каменистый луг, спокойно спящий под толстым снежным покровом, и на темные кучки елей внизу в долине. Энн чувствовала себя
А Харджис — разве не соединил он в себе романтику пионера и достоинства Культурного Путешественника?
— За дело! — скомандовал он. — Вон там куча щепок и хвороста — я собрал их, когда приходил сюда в прошлый раз, и, если уж на то пошло, должен признаться, что делал это с робкой надеждой, что они нам с Энни пригодятся! Ну, пошевеливайтесь! Вот спички. Сделайте полезное дело — пока я буду распаковывать мешок, разведите огонь.
Но вместе с бутербродами, крутыми яйцами и кофейником Культурный Путешественник извлек из рюкзака узкую коричневую бутылку.
— Ой, да ведь это вино! — удивилась Энн.
— Конечно! Это рейнвейн. Настоящий!
— Знаете, я ведь ни разу не видела бутылки с вином. Разве только на картинках.
— Уж не хотите ли вы сказать, что ни разу не пробовали вина?
— Ни разу. Дома, на немецких пикниках, мне случалось выпить пива, хотя оно мне не нравилось. Но пить вино!
— А что, разве это оскорбляет ваше хроническое нравственное чувство?
— Нет. Я с удовольствием попробую капельку. Конечно, это — нарушение правил. Но ведь сидеть здесь с вами — это тоже нарушение правил, — с улыбкой заметила она.
— Вот именно, дорогая моя!
Энн говорила правду: она действительно никогда не пробовала вина. Если не считать пива, ее знакомство с алкоголем ограничивалось чайной ложкой подогретого виски, которую она раз в год принимала от простуды. В 1910 году точно так же обстояло дело с половиной студенток и даже со студентами, принадлежавшими к малопопулярному типу усидчивых зубрил. Когда Америку охватит лихорадка, маятник качнется в другую сторону. А, впрочем, маятник в Америке вовсе не маятник, а поршень. К 1915 году восторжествовали превосходные калифорнийские вина, и американцы повсеместно начали их пить, но в 1920 году девушки опять стали такими, как Энн, — они не имели ни малейшего понятия о вине, с той лишь незначительною разницей, что имели весьма исчерпывающее понятие о джине и самогоне, подкрашенном жженым сахаром и называемом виски. Однако к 1930 году выяснилось, что вопреки всему сухой закон оказался благословением, ибо он научил американских женщин пить вино вместе с их мужьями и любовниками — как всегда поступали европейские женщины, — причем научил этому не только падких до джина любопытных школьниц, но лаже самых достойнейших матрон, самых строгих преподавательниц колледжей и даже самых завзятых реформаторов, вроде почетного доктора прав, начальника тюрьмы Энн Виккерс.
Вместе с бутылкой Харджис достал две тщательно завернутые тонконогие рюмки.
— Осторожно, не разбейте! — совершенно по-женски взвизгнул он.
После сандвича Энн пригубила свою рюмку. Вино показалось ей невкусным и кисловатым, как сильно разбавленный уксус. Она была разочарована. Неужели это и есть тот нектар, тот превращенный в жидкость драгоценный камень, который толкает молодых женщин в обольстительные объятия порока? Ей ужасно захотелось земляничной воды.
— Еще рюмочку, Энни.