Энн Виккерс
Шрифт:
Карты были подтасованы, и никакая, самая ожесточенная борьба за женское равноправие не могла этого изменить.
Энн вступила в отчаянную схватку с самим временем: что победит — ее нежелание видеть Рассела отцом своего ребенка или неумолимо приближающийся день, когда никто не сможет быть его отцом? Нет, нет, все равно она не отдаст свою судьбу и судьбу Прайд в пухлые руки Рассела. Ни за что!
Она готовилась к отъезду в Атлантик-Сити, на конференцию работников женских исправительных заведений, и уже целую неделю занималась проблемой взаимосвязи тюремной дисциплины и режима питания. Она штудировала одновременно не меньше шестидесяти медицинских трудов на эту тему и, обдумывая вслух свой доклад, неосмотрительно цитировала Расселу мнения разных авторитетов.
Он
— Иметь такую жену, как ты, — все равно что спать с подоходным налогом!
Энн тотчас же почувствовала угрызения совести.
— Милый мой, ты сердишься, что я совсем тебя забыла? Так уж я устроена: не могу думать о двух вещах одновременно! Дай мне только развязаться с этой чертовой конференцией, и ты увидишь, какой я стану идеальной женой. Я буду стараться изо всех сил и, может быть, еще сумею внушить тебе пылкую страсть — вместо простого любопытства!
Головокружительный поцелуй.
Участники конференции в Атлантик-Сити в один голос признали доклад доктора Виккерс о режиме тюремного питания блестящим, почти революционным. Самая твердокаменная надзирательница, вернувшись с конференции, увеличила у себя в тюрьме недельный рацион чернослива с пяти штук слив до девяти на душу, ввела дополнительно абрикосовый компот и распорядилась, чтобы каждое лето один раз арестанткам давали свежую кукурузу. Но сама Энн, потрясая своих слушателей, вспоминала Рассела, которого ей было жалко.
Энн была наделена редким и мучительным умением становиться на точку зрения других людей — даже своих противников. Укрощая Китти Коньяк, она не могла отделаться от мысли, что жизнь обошлась с этой женщиной несправедливо. Так и с Расселом: она понимала, что у него есть основания быть недовольным ее громкой известностью, ее демонстративной независимостью, что у него есть причины увлекать на балкон легкомысленных дурочек, которые, прильнув к его благородной груди, будут глядеть на него с обожанием. Рассел был человек сентиментальный, поверхностный, но не злой, и он отлично знал свое дело.
Поэтому, вернувшись из Атлантик-Сити, она принялась усердно разыгрывать из себя преданную жену — хотя такой способ, как известно, к добру не приводит.
Но на несколько дней в доме воцарились мир и покой.
Рассел был счастлив, если после работы она не высказывала никаких идей и могла кротко просидеть несколько минут, не отнимая руки, когда ему приходила охота спеть ей про сороку-ворону, загибая ее сильные пальцы. Он был счастлив, когда, вместо того чтобы предоставить кухарке свободу действий, она сама придумывала обеденное меню и выбирала самые фантастические, пикантные блюда, по которым томились его дерзновенная душа и луженый желудок: сардельки по-нюренбергски, куриный суп с лапшой, кореньями и всякой всячиной, жареные мясистые шампиньоны, похожие на шляпки гномов, маисовый пудинг, равиоли, [185] стилтонский сыр, вымоченный в портвейне, кукурузные вафли с кленовым сиропом… Все это он готов был проглотить за один присест.
185
Блинчики с острой мясной начинкой (итал.).
Рассел быстро освоился и перестал с ней считаться: без предупреждения приглашал к ужину своих приятелей — и именно тех, которых она не любила; а если у служанки был свободный день, Энн приходилось самой бежать в кулинарный магазин и мыть потом всю грязную посуду.
Забавные случались сцены — неплохая иллюстрация конечных завоеваний феминизма! Однажды вечером в доме у Энн был сервирован ужин на четверых. После ужина доктор Энн Виккерс, начальник Стайвесантской женской исправительной тюрьмы, и супруга Вернера Бэлхема, которая была известна широкой публике как мисс Джейн Эмери и занимала высокооплачиваемый пост директора комбината художественной мебели, дружно отправились на кухню мыть тарелки, в то время как Рассел и сам мистер Бэлхем — литератор, создавший за последние
В свое время Рассел шагал по Пятой авеню в рядах первой суфражистской демонстрации и принимал участие во всех последующих кампаниях за женское равноправие; Вернера Бэлхема чуть не закидали тухлыми яйцами, когда он пропагандировал феминизм перед бостонскими ирландцами; их жены и работали и зарабатывали больше, чем они сами; но ни тому, ни другому не приходило в голову избавить жен от обязанности обдумывать завтрашний обед, подыскивать и в особенности рассчитывать прислугу, следить за тем, чтобы мужнины носки были заштопаны, чтобы перед отправкой белья в прачечную из манжет были вынуты запонки, чтобы телефонные сообщения о таких важных событиях, как предстоящая партия в гольф, записывались подробнейшим образом: кто звонил, имя, фамилия и адрес звонившего, место назначенной встречи и время отправления пригородного поезда. Им обоим трудно было понять, почему жена, придя домой поздно вечером с очередной конференции, не в состоянии побаловать мужа, быстренько соорудив домашнюю помадку, гренки с сыром или омлет.
Карты были подтасованы не в твою пользу, Энн. Исход игры предрешен и для тебя и для твоей прапраправнучки. Но коль скоро жизнь усадила тебя за карточный ' стол, лучше заранее быть готовой к тому, что карты подтасованы.
ГЛАВА XXXVII
Ни в чем — ни в регулярных запоях алкоголика, ни в постоянных вспышках мужской злобы или женской ревнивой подозрительности — жизненный шаблон не проявляется с такой удручающей последовательностью, как в отношениях супругов. Энн никогда не была рабски преданной женой, и всех ее усилий разыграть эту роль хватило не больше чем на две недели.
Она опять сорвалась с цепи и, как гончая, понеслась по следам лукавых врагов амнистии преступникам с одной судимостью, забыв в своем охотничьем азарте о том, что Рассел, по его собственному убеждению, неимоверно важная персона и что она обязана посвящать все свои высокие помыслы ему, а не расходовать их почем зря на те 2,6 процента преступников, которые, согласно отчету род-айлендской полиции, после условного освобождения становятся рецидивистами.
Разрыв произошел неожиданно.
Однажды Рассел примчался домой сияющий. У них был свободный вечер, великолепное жаркое на обед, и все представлялось в радужном свете. По необычайному оживлению мужа Энн догадывалась, что ему не терпится поделиться какой-то радостью, и едва она успела спросить: «Ну, что у тебя за тайна? Что-нибудь приятное?» — как он подпрыгнул на стуле и разразился потоком слов:
— Дорогая, наконец мне по-настоящему повезло! Помнишь старика Шилледи, у которого гостиницы? Он еще пожертвовал в ИНОБЛ кучу денег-помнишь? Так вот, ему пришла идея, что в будущем в конечном счете прибыльными окажутся не такие отели-люкс, как он до сих пор строил — их теперь слишком много развелось, — а все, что попроще и подешевле, что доступно рабочему люду и так далее. Он задумал начать строительство целой серии таких больших дешевых гостиниц, собственно говоря, меблирашек, только повыше рангом. Ну, а я, как ты знаешь, в институте занимался как раз такой штукой — жилищными условиями, столовыми и так далее; и вот, принимая во внимание мой солидный опыт, Шилледи предложил мне пост заместителя управляющего всем этим предприятием и двенадцать тысяч годовых — только подумай, вдвое больше моего нынешнего оклада! — да еще с перспективой из заместителя стать управляющим, а это значит не меньше тридцати тысяч per annum, per omnia secula seculorum! [186] Правда, здорово?
186
В год, во веки веков (лат.).