Энтомоптер

Внуков Николай Андреевич

Оказывается, двигатель был построен уже давно. Инженер работал над ним долгие дни, глядя в окно на мальчишек, играющих на улице. Кое-кого из них он знал, и они выполняли его несложные поручения - выискивали на свалках подходящие железные полосы, покупали сверла взамен сломавшихся, бегали за газетами.

Инженер вытачивал деталь за деталью, пользуясь самым простым инструментом - десятком напильников разного сечения и маленькой дрелью со сменным патроном. И еще у него были переносные тиски, которые он струбциной крепил к письменному

столу. Но самое главное - у него были руки, которые умели делать все.

Как мы завидовали этим рукам!

Но когда однажды я сказал, что мы не научимся ничего делать так, как он, Инженер страшно рассердился.

– Тогда вообще незачем учиться!
– сказал он, и на щеках его вспыхнули красные пятна.
– Наденьте на себя шкуры, идите в лес, найдите пещеру и высекайте каменные топоры. Хотя... с такими рассуждениями вам и топора-то хорошего не сделать. Вы просто одичаете и опуститесь на четвереньки и забудете человеческую речь! И если вы еще раз заикнетесь об этом - я вас не знаю. Вот так.

Мы сидели, и нам было очень плохо, и я проклинал себя за то, что брякнул такую глупость.

Инженер долго не мог успокоиться.

Наконец он остыл, но целый день разговаривал с нами натянуто, словно нехотя.

Мы собрали цепную передачу и кривошипный механизм. По всей комнате на газетных листах были разложены детали энтомоптера. Инженер, сидя в кресле, командовал. Борька затягивал гайки крепежных скобок и морщился от боли в спине.

В дверь постучали.

– Да, да!
– сказал Инженер.

В комнату вошел Левицкий.

Я прилип к полу.

Борька сзади тихо ахнул и уронил гаечный ключ.

Левицкий хмуро посмотрел на меня из-под косматых черных бровей, будто прожег глазами, потом поднял руку, как для салюта, и сказал:

– Привет, Володя! Трудишься? Я не помешал?

Вот это номер! Значит, они знают друг друга?

– А, Игорь! Здравствуй!
– воскликнул Инженер.
– Я тебя вчера ждал. Почему не пришел?

– Не мог, понимаешь, - сказал Левицкий и снова уставился на меня.
– В клубе отчетное собрание. Задержался до десяти. Дома тоже концерт. У меня вторую ночь какая-то шпана в саду работает. Сегодня на "бельфлере" такую ветку заломили - страсть. Ведра два яблок. Поймать бы хоть одного паразита... Не яблок жалко, понимаешь, - дерева. Такое дерево изувечили!

– А ты хоть раз пробовал?
– с любопытством спросил Инженер.

– Что?

– Ловить этих налетчиков.

– Конечно пробовал! Поймал вчера, понимаешь. За ноги держал. Только он ушел, негодяй. Полрубашки на проволоке оставил и ушел.

Левицкий сердито засопел и вынул из кармана папиросу.

– Разглядеть-то его сумел?
– спросил Инженер.

– Какое!..
– махнул рукой Левицкий.
– Разве в такой темноте разглядишь?

У меня отлегло от сердца. От радости захотелось вскочить, крикнуть что-нибудь веселое, запрыгать на одной ножке.

Левицкий

уселся на стул возле Инженера. Закурил.

– Но кое-что этот парень подарил мне на память, - сказал он.
– Смотри.

Он вынул из кармана и подбросил на ладони что-то длинное и блестящее.

У меня воздух остановился в горле.

Левицкий держал в руке знаменитый Борькин ножик с перламутровой ручкой.

Я наверняка знал, что второго такого ножа в нашем городе нет. И в магазинах такие тоже не продавались.

Этот ножик подарил Борьке дядя, моряк-балтиец. Он сам его выковал из лучшей подшипниковой стали. Сам выточил ручку из белого перламутра. Сам сделал гравировку на большом складном лезвии: "Борису в память о Балтике".

– Ну-ка, покажи, - сказал Инженер и взял у Левицкого нож.
– Мне кажется, я узнаю эту штуку.

Сердце у меня больно сжалось и замерло. Инженер отлично знал этот нож. Борька все время старался держать его на виду из хвастовства.

Теперь вот нахвастался.

Что сейчас будет?..

Левицкий спросил громко:

– Узнаешь?

– Подожди, - сказал Инженер, - подожди. Нет. Это не тот. У того была ручка из искусственного перламутра. А здесь... И гравировки на лезвии никакой не было. Да, я ошибся. Возьми.

Левицкий спрятал нож в карман. Юрка и Тошка застыли у велосипедной рамы. Инженер отвернулся от всех и смотрел в окно.

– Как насчет шахмат? Может, сыграем партию?
– спросил Левицкий.

– Нет. Извини, - сказал Инженер.
– Сегодня я не буду играть. Чувствую себя неважно.

Левицкий ушел.

В комнате стало невыносимо тихо.

Я не мог поднять глаза на Инженера. Я тупо уставился в пол и не знал, что делать. Чувствовал только, что все рушится, летит в какую-то страшную пропасть, и ничего уже не исправить...

– Заканчивайте, - сказал Инженер деревянным голосом.
– Убирайте детали.

Ползая на коленях по полу, мы начали складывать все в ящик, аккуратно сложили газеты и вынесли в мусорное ведро масляную ветошь.

– Все, - тихо сказал Юрка.

– Хорошо, - сказал Инженер.
– Можете идти.

После "можете идти" он добавлял обычно: "Завтра жду часикам к десяти". Но сегодня он не добавил ничего. Он даже не смотрел на нас. Он смотрел в окно.

Юрка и Тошка двинулись к двери, а Борька дернул меня за руку и зашептал в самое ухо:

– Я не могу больше. Я скажу, что это мы. Я все расскажу. И сам пойду к Левицкому.

– Он и так знает. Чего говорить?
– прошептал я Борьке.

– Идите!
– повторил Инженер, продолжая смотреть в окно.

– Надо сказать, - пробормотал Борька.
– Обязательно надо. Теперь или никогда...

Он крепко сжал мою руку и произнес дрожащим голосом:

– Владимир Августович...

Инженер, наконец, повернулся к нам и, глядя поверх наших голов на щит со стрекозами, сказал: