Эпицентр

Партыка Кирилл

– сдаваться. К этому времени я окончательно понял, что у меня иммунитет.

Город был завален трупами, которые не гнили, а за сутки обращались в желтую пыль и хрупкие, как фарфор, скелеты. Кое-где бушевали пожары, по улицам носились какие-то обезумевшие фигуры. Прямо под моим окном в стену дома, встряхнув его до основания, врезался грузовик. Из окон посыпались стекла. Грузовик не загорелся. Он и по сей день торчал у проломленной стены, проржавевший и осевший на спущенных колесах. В кабине желтела пыль, но ставший хрупким остов водителя

сам собой развалился на куски. Я потом объезжал это место десятой дорогой.

Я третьи сутки без сна сидел на кухне своей квартиры и глотал водку. От мысли заглянуть в спальню волосы у меня на голове вставали дыбом. Я знал, ЧТО там, на постели.

Жена и шестилетний сынишка заболели в один день. Я сразу понял это по желтым пятнам, высыпавшим на их лицах. Катя тоже поняла, что они обречены, и молча смотрела на меня округлившимися, бездонными глазами. И только

Андрюшка то приникал к матери или ко мне, хныча и жалуясь, что «внутри сильно чешется», то опять принимался за свои игры. Но ненадолго. Болезнь прогрессировала стремительно и уже не отпускала даже на время. Я знал, что больше четырех дней никто еще не протянул, и готов был пустить себе пулю в лоб, потому что знал: помочь невозможно.

Андрюшка на второй день впал в забытье, и к вечеру его не стало. Катя лежала рядом с ним на кровати. Когда детское тельце стало усыхать, превращаясь в сморщенную мумию, а потом рассыпаться желтой пылью, она впервые страшно закричала. Я обхватил ее и что-то бормотал – сам не помню что. Потом она затихла.

Катя так и пролежала на кровати рядом с останками сына до самой своей смерти. Я сидел рядом, тупо глядя в стену. Этих часов я не забуду никогда.

Порой те события возвращаются ко мне во снах, и я вскакиваю в холодном поту.

Я не стал дожидаться, когда посмертная метаморфоза произойдет и с Катей.

Поцеловав ее в еще теплые, но уже ставшие сухими и шершавыми губы, я отправился на кухню, достал из холодильника водку и залпом выхлестал из горлышка почти всю бутылку. В последующие двое суток я лишь однажды выходил на улицу, чтобы взять водки в соседнем разгромленном магазине.

Кое-кому из грабителей не удалось уйти отсюда. Их костяки, обсыпанные желтой пылью, валялись на полу рядом с добычей, которая так и не пригодилась.

Когда спиртное почти перестало действовать на меня, я ощупал кобуру под мышкой. В ней ждал своего часа «Макаров» с полной обоймой. И час его, было похоже, настал. Я вынул пистолет, повертел его в руках, потом передернул затвор и приставил дуло к виску. И тут грянул телефонный звонок

– связь еще работала. Нет, неправда. Сигнал у нашего телефона был певучий и мелодичный, но тогда он показался мне оглушительным и страшным. Я вздрогнул и чуть не спустил курок.

Телефон все пел и пел, почему-то вызывая во мне нарастающую волну ужаса.

Наконец я не выдержал, сунул «макарыча» обратно под мышку и взял трубку.

– Слушаю. – Я сам не узнал своего

голоса.

– Кто это? – осведомился из трубки напористый мужской баритон. Он показался мне знакомым.

– Кого надо?

– Сергея Окунева.

– А ты кто?

– Окунев, это вы? – Меня, кажется, тоже узнали. – Вы живы?

– С кем я говорю? – зло повторил я.

Это был Монгол. Правда, его тогда еще так не называли. У него были имя, отчество, фамилия, должность в нашем ведомстве (гораздо выше моей) и звание полковника. Он служил в главке, а я «на земле»; он, отпахав свое, командовал, а я как раз находился в разгаре «пахоты». Поэтому знакомство между нами было шапочное. Он знал, что есть такой сотрудник, а мне был ведом этот командир.

Монгол объяснил, что находится в оперативном штабе, возле границы зоны заражения, и обзванивает всех наших в надежде найти уцелевших. Вот так он и вышел на меня.

Монгол всегда был чуток. Он понял, что я не в панике, что все гораздо хуже.

– Что с семьей? – спросил он, наверняка предугадывая ответ.

– Как с большинством, – выдавил я.

– И что собираешься делать?

Я пожал плечами, будто он мог меня увидеть.

– Вообще-то собирался застрелиться. Но вы позвонили под руку.

– Отставить, майор! Этим никого не вернешь и ТАМ ты их не встретишь!

– Вам докладывали, что ТАМ?

– Перестань. Мы офицеры, нам эти штуки не к лицу. Сочувствую. Даже представить не можешь, как сочувствую.

– Да, представляется с трудом.

– Отставить представлять. У тебя машина есть?

– А что?

– Заводи и двигай к нам, на блокпост, на сто двадцать восьмой километр

Западной трассы.

– Зачем?

– А затем. Распространение пандемии остановилось на этой отметке. Оно вообще остановилось по всему периметру зоны заражения.

– И чем же вы его остановили? Он помолчал.

– Никто не знает. Дошло до определенной черты и встало. Внутри ничего не помогает, ни спецкостюмы, ни лекарства. А за чертой – ни одного заболевшего.

– Такой надежный карантин?

– Не в этом дело. Карантины тоже нигде не помогли. Зараза остановилась… будто сама собой – можно линию по земле провести. Перешагнул – и ты покойник. А не перешагнул – кажется, все в порядке.

– Как это может быть?

– Пока никто не знает. Хватит болтать. Много осталось живых?

– Я не считал. Но, думаю, несколько процентов.

– Везде так. Кто-то из наших?…

– До них уже не дозвониться.

Монгол опять умолк. Потом, будто выйдя из задумчивости, повторил команду:

– Приезжай.

– И в санлагерь? Я слышал, тех, кто вышел, у кого иммунитет, помещают в санитарные лагеря. Говорят, зэков из колоний вывозят, а на их место – выживших. Полная изоляция и часовые на вышках.

Монгол опять на некоторое время умолк. Потом проворчал – Нуда, в санитарные лагеря. А куда еще? На все четыре стороны – заразу разносить?