Эпидемия
Шрифт:
— Вы правы. Здесь не хватает двенадцати страниц. Не смотрите, не смотрите на меня!
Он снова встал, будто для того, чтобы взять соку, и с пакетом в руке, по-прежнему в сторону от Кашинцева добавил:
— Не показывайте свою реакцию. Ведите себя, будто я вам ничего не говорю… Видимо, дела обстоят несколько иначе, чем я предполагал.
Он налил сок в стакан и протянул Кашинцеву.
Игорь подумал, что если сейчас возьмет стакан, то непременно расплещет добрую половину себе на колени — так сильно у него задрожали руки.
Он поблагодарил Валерия Алексеевича кивком головы и положил
— Продолжайте! — сказал он уже громче, полуобернувшись к дверям.
«Значит, камера где-то слева от меня», — сделал вывод Кашинцев.
С самого утра денек оправдывал худшие ожидания.
Гарина на работе не было: в метро случилась страшная авария, и до обеда все только об этом и говорили. Островский носился по отделению, как большая растревоженная курица-наседка, потерявшая одного из своих цыплят — самого любимого.
Наконец он занял позицию перед телевизором, укрепленным под потолком в холле, и переключался с канала на канал, просматривая все выпуски новостей. В перерывах между выпусками он убегал в ординаторскую, чтобы покормить рыбок — по его словам, только это занятие могло хоть как-то его успокоить.
Алена и сама сильно тревожилась за Гарина. Этот высокий сутулый мужчина с длинными руками и большими красными кистями нравился ей. Он был полной противоположностью ее Леше — плотному, крепко сбитому парню, чьи мускулы так и норовили разорвать обтягивающие свитера и водолазки, которые он любил носить. С Лешиного лица никогда не сходила улыбка (правда, Алена еще не знала, как он отреагирует на известие, что она беременна), а Гарин, напротив, почти всегда был грустным. Он напоминал одного из любимых Адениных актеров, Лайэма Нисона — большой, с грубоватой внешностью и глазами побитой собаки.
Леша был дитя своего времени: молодой, богатый, потенциально успешный, «нет проблем!»; а гаринская печаль выглядела анахронизмом. Но рядом с ним Алена по непонятной причине чувствовала себя всегда уверенно и спокойно. Вот и сейчас в глубине души она верила, что Гарин выберется из любой переделки, не исключая и катастрофу в метро.
Так и вышло: около одиннадцати Гарин позвонил в отделение и сообщил, что с ним все в порядке и он придет на работу завтра.
Островский отнесся к этому, как к большой личной победе. Старик ринулся в кабинет (по расчетам Алены, рыбки к тому времени должны были уже лопнуть, как новогодний салют, — маленькими разноцветными взрывами) и вернулся оттуда необычайно оживленным, с веселыми горящими глазами. От него попахивало хорошим коньяком.
Все началось примерно в два часа.
Островский, успокоившись, сделал обход. Впрочем, сегодня он походил не на доктора, а больше на христианского апостола — добродушный и благообразный. Вокруг него распространялось сияние. Он не выслушивал жалобы, а благословлял пухлой розовой дланью.
Затем он диктовал Алене, а она делала записи в историях болезни.
В половину второго санитарка, разносившая обед, прибежала к Островскому, сильно встревоженная.
— Он умирает! — с порога выкрикнула она. Островский весь сейчас же подобрался;
— Кто?
— Тот, который в боксе!
Островский досадливо поморщился; за волнениями сумасшедшего дня он совсем забыл о странном пациенте.
— Что с ним? — спросил он, вставая.
— Посмотрите сами, — ответила санитарка — простая женщина лет пятидесяти, расплывшаяся и бесформенная.
Ее красные натруженные руки дрожали, а зубы выбивали частую дробь.
— Я с вами, Владимир Николаевич? — сказала Алена.
— Нет. Оставайся здесь.
Островский открыл ящик стола, достал из коробки пару резиновых перчаток и свежую маску.
— Я совсем упустил из виду этого парня, — оправдываясь, сказал он. — Ты лучше вот что, сходи-ка в лабораторию, проверь, готовы ли его анализы. Если готовы — принеси мне. А я — в бокс.
— Хорошо, — ответила Алена.
Лаборатория размещалась в другом корпусе. Туда можно было попасть двумя путями — по улице и по подземным переходам, связывавшим больничные корпуса. Алена выглянула в окно: мелкий дождик, зарядивший с самого утра, усилился. Она выбрала подземный переход, хоть и не любила эти мрачные, гулкие, всегда пустынные тоннели, нпоминавшие катакомбы.
— Владимир Николаевич! Как фамилия больного?
— Ремизов.
— Ясно. Сейчас принесу.
Девушка вышла из кабинета, по коридору прошла до лестницы и стала спускаться в подвал.
Боксы во всех инфекционных больницах устроены одинаково: из коридора дверь ведет в небольшой тамбур, а оттуда — уже в отдельную одноместную палату. Таким образом снижается вероятность распространения инфекции.
Островский некоторое время стоял в тамбуре, наблюдая через стеклянную дверь за молодым черноволосым мужчиной. Ультрафиолетовая лампа, висевшая над кроватью, отбрасывала на лицо больного синеватые отсветы. Островский видел, как черты лица мужчины заострились и стали тоньше. Высокий лоб покрылся испариной, капельки пота искрились, словно кристаллики льда.
Доктор снял халат и взял другой, висевший в специальном шкафу. В отличие от обычного, в нем не было карманов; рукава и воротник наглухо застегивались.
Островский надел на голову шапочку и закрыл лицо маской; затем настала очередь перчаток.
Он походил по тамбуру еще несколько минут, давая УФ-излучению время, необходимое для стерилизации помещения.
Наконец он решил, что пора, и открыл дверь в палату.
Услышав шум, больной поднял голову. Из наружных уголков глаз скатились две розовые слезы. Островский замер на пороге, потрясенный этим зрелищем. В голове замелькали названия страшных заболеваний; каждое из них было опасно и означало смерть.
Он приблизился к постели. От мужчины упругими, почти осязаемыми волнами исходил удушливый жар.
— Ремизов? Алексей? — Островский взял историю болезни, лежавшую на прикроватной тумбочке. Сквозь маску голос звучал приглушенно. — Как вы себя чувствуете?
Пациент закашлялся. На простыню полетели алые прожилки. «ГЛПС», — предположил врач. Пока, внешне, все очень напоминало геморрагическую лихорадку с почечным синдромом.
Мужчина с трудом разлепил тяжелые набрякшие веки. Его глаза будто плавали в густом розовом киселе.