Епитимья
Шрифт:
Зеленые глаза, глядящие в упор с бледного лица, выражают ранний, не по годам опыт. Он подносит сигарету к полным губам, слишком женственным и пухлым для мальчика, слишком зрелым, чтобы быть невинными. Он блондин. Его недавно вымытые волосы еще влажны и кажутся темнее, чем обычно.
Он старается не слишком обращать внимание на проезжающие мимо машины, некоторые из них замедляли ход, когда какой-нибудь пассажир его разглядывал. Он знал: нужно не подавать виду, что ты голоден, пусть считают, что делаешь им одолжение... Всегда надо иметь какое-то преимущество. Эта уличная мудрость словно передавалась по наследству.
Дуайт Моррис разглядывал себя в зеркале ванной. Сорок два года, думал он, сорок два, а столько ни за что не дашь. Бейсбольная шапочка «Кабз» была надета козырьком назад. Обесцвеченная куртка «Ливайс» сидела мешковато. Манжеты на рукавах закатаны. Под курткой он носил старую серую фуфайку с капюшоном и на «молнии», расстегнутой ровно настолько, чтобы была видна майка «Нью Кидз». В зеркале не отражались его черные джинсы с заклепками и высокие башмаки «БН».
Дуайт улыбнулся своему отражению, обнаружив мальчишескую щербинку между зубами. Чуточку румян — это делало его похожим на возбужденного молоденького парнишку.
Он полагал, что должен выглядеть лет на двадцать пять моложе.
Джимми имел представление об их запросах.
Он замерз, но согреться не пытался. Это испортило бы позу. И вообще он крутой парень. Поэтому руки его прижаты к бокам; в одной из них, между большим и указательным пальцами, он держал сигарету — оранжевый огонек. Сколько ребят из пригородов сидели по домам с женами и детишками. Они смотрели Индиану Джонса [2] , а на уме у них был его маленький тринадцатилетний задик.
2
Индиана Джонс — персонаж нескольких фильмов американского режиссера Стивена Спилберга,-сыгранный актером Харрисоном Фордом.
— Тебе здесь не слишком холодно, малыш?
От звука девичьего голоса Джимми вздрогнул. Мирэнда. Сегодня вечером она надела черный котелок, черную, не по размеру просторную фуфайку, брюки цвета хаки, черные гетры и армейские ботинки. Господи!
На ее губах играла улыбка, будто ее что-то забавляло.
— Разве тебе, малыш, не пора домой, в постельку? Небось твоя мама уже приготовила какао и «Ореос» [3] .
— Давай-ка вали отсюда, оставь меня в покое. Я здесь на работе.
3
«Ореос» — сорт печенья.
Мирэнда взглянула сочувственно:
— Что, неудачный вечерок?
Она сняла свой котелок и провела рукой по коротко остриженным рыжим волосам, так что они встали дыбом.
— Все из-за того, что ты, шлюха, торчишь тут и загораживаешь
Мирэнда покачала головой.
— Вижу, мы сегодня не в духе. — Она удалилась, покачивая бедрами и размахивая сумкой.
— Эй! — Джимми, сделав последнюю затяжку, отшвырнул сигарету в канаву.
Мирэнда остановилась, повернулась, чуть склонив голову.
— Я подумала, ты не хочешь, чтобы тебе мешали.
Джимми протянул к ней руки.
— Увидимся попозже, вечером?
Мирэнда пожала плечами.
— Зависит от того, как пойдет дело.
Джимми задумчиво смотрел ей вслед. Кого она подцепит сегодня? Сумеет ли заработать столько, чтобы хватило на бутылку «Сиско»? ,
— Как дела, сынок?
Мужской голос заставил Джимми отвести глаза от удалявшейся Мирэнды. Прежде чем взглянуть на говорившего, он вытащил сигарету из кармана куртки и зажег ее, прикрывая рукой пламя.
Перед ним стоял подонок. По крайней мере таковым его считал Джимми. Долбаный проповедник, живший неподалеку. Высокий и тощий, с мучнисто-белым одутловатым лицом и в старомодных очках в тонкой оправе.
— Отвали. Не до тебя. — Джимми попыхивал сигаретой, выпуская дым в сторону этого типа.
Проповедник поднял руки, словно говорил: «Я не виноват».
— Послушай, малый, у меня все о'кей, усек? И до свидания.
Джимми ухмыльнулся, глядя на удалявшегося проповедника, — тот шел, засунув руки глубоко в карманы, сгорбившись, опустив голову, навстречу холодному чикагскому ветру, дувшему с озера.
К обочине подкатил пикап «тойота». Черный, весь в цветных разводах, точно в отблесках фейерверка, — ярко-розовых и бирюзовых. Сначала Джимми притворился, что ничего не замечает, потом украдкой посмотрел на пикап. В нем сидел молодой парень в бейсбольной шапочке, надетой козырьком назад. Подавшись вперед, он поднимал стекло. Джимми сделал два шага, чтобы разглядеть его.
Стоп, минутку... Джимми подошел поближе, пытаясь не выдать свой интерес, — словно решил перейти улицу или что-то рассматривал на противоположной стороне. Разглядывал-то он мужчину в «тойоте».
Этот малый был не таким уж молодым. У глаз и поперек лба пролегли морщинки, а на щеки было наложено столько грима... ну как какой-нибудь долбаный клоун.
У Джимми от вида этого типа мурашки по спине пробежали. Ему нравились парни не очень старые. С северного берега, женатые, не ставившие никаких условий. Быстрая фелляция — и их будто и не было.
На губах мужчины играла улыбка — видно, чтобы скрыть страх.
Этот страх убедил Джимми в том, что он в здешних местах новенький. Джимми будет нетрудно переиграть его. Еще раз затянувшись, он растоптал сигарету и небрежной походкой направился к пикапу — как будто просто гулял. Положив руку на бортик машины, Джимми оглядел улицу и наклонился к стеклу.
Да что же с ним, с этим парнем? Джимми не знал, смеяться ему или же побыстрее улепетывать. Наклонившись и заглянув в кабину, он увидел, что сидевший внутри тип одет как мальчик — джинсы, фуфайка, высокие ботинки (без сомнения, «БН»). Да еще и майка с надписью «Нью Кидз». Откуда он взялся, этот типчик? С луны, что ли, свалился?
Мужчина откинулся на сиденье и облизнул губы. Несмотря на то что был декабрь, лоб его вспотел. С минуту он поигрывал «молнией» на фуфайке, то расстегивая, то застегивая ее.