Епитимья

Рид Рик Р.

Тело мальчика было гибким и гладким. Дуайт представил запах его нежной белой кожи, — и тут же подумалось о детской присыпке. Он представлял гладкую кожу мальчика, нежные всхолмления ягодиц, худенькие руки и ноги с неразвитой мускулатурой, покрытые только намеком на пушок.

Он подошел к Крошке Ти.

Почувствовав руку Дуайта на своем плече, Крошка Ти весь сжался, похолодел... Промелькнула мысль: мне надо пройти через это. Скоро это кончится, и, может быть, я смогу остаться здесь ночевать. Во всяком случае у него должна быть здесь кровать.

Крошка Ти

повернулся к нему, стараясь сохранять спокойствие и маску «крутой парень», каким ему советовали быть его собратья по ремеслу, потому что иначе не выжить. Давай. Действуй, и покончим с этим.

Он протянул руку и прикоснулся к щеке Дуайта.

Дуайт отпрянул. Эта тварь прикоснулась к нему. Он отступил на шаг, задышал глубже, чаще.

— Вот что... — сказал он поморщившись. — Я тебе плачу. И я делаю первый шаг. Понятно?

— Да, сэр, — ответил мальчик. Ответил едва ли не шепотом.

Крошка Ти уронил свою дерзкую руку, и она, ударив его по бедру, повисла вдоль тела. Он стоял молча, выжидая.

Дуайт поспешно вышел из комнаты и направился на кухню. Он подошел к мойке и выглянул в окно. Виден был дом через дорогу, кухонное окно прямо напротив.

Хэйлзы... Толстый Майк, толстая Жанин и трое жирных детей — все семейство расселось за столом. Ужинали. Пировали... Дуайту было невыносимо смотреть на них. Свиньи. Все до единого. Глянув вниз, на мойку, он заметил таракана, прошмыгнувшего по хромированной поверхности в направлении мусоропровода.

Почему уже одно прикосновение так волнует? Может, отвезти мальчика обратно, может быть, я должен вернуть его назад? Ведь он не долго будет вести такую жизнь. Он слишком хорош, он выберется из трясины и вернется домой. Или выкарабкается с помощью школы. Или кто-нибудь убьет его.

Отвези его обратно, Дуайт. Нет, он не мог этого сделать. Дуайт думал о Джимми, о маленьком ублюдке, о том просчете, который он совершил с этим мальчишкой; подумал — и испугался: эта ошибка может погубить его... Он не должен ее повторять. Иначе рухнут все его планы. А планы его — воистину всеобщее благо. Отвези его обратно: Ты всего лишь клиент, один из многих других. Мальчишка не расскажет. Вероятно, он даже и не запомнит тебя.

Это верно. Так оно и есть. Но не дай ввести себя в заблуждение — внешность обманчива.

Там, в Галерее, он прямо-таки проходу ему не давал со своими причиндалами: вертел бедрами, поглаживал ширинку, очерчивал размеры своего хозяйства, отчетливо проступавшего сквозь тонкую ткань джинсов.

Еще один таракан юркнул в зияющее отверстие мусоропровода. Там его ожидало обильное угощение — готовый обед «Свэнсон», к которому Дуайт так и не притронулся.

Закрытая дверь манила. Крошка Ти стоял раздумывая, — что же этот тип делает? Уж очень он странный, по-настоящему странный. Крошка Ти говорил себе: а почему бы не уйти? Ведь вот она входная дверь. В конце концов, двадцатидолларовая бумажка у него в кармане. Самое неприятное для него в этой ситуации — это поиски обратной дороги.

Черт возьми! Но он же мог бы проголосовать. Запросто. Крошка Ти не сводил глаз с кухонной двери, за которой

скрылся хозяин. Он даже не услышит, как Ти уйдет, если тот не будет шуметь. И свободен, и деньги получил, не отработав за них. Ступай, ступай сейчас же. Просто уходи и все. Но хозяин мог вернуться и увидеть, что комната пуста. Он был бы разочарован...

Кажется, он говорил что-то там о дочери? Семья Дуайта, вероятно, оставила его. Вот почему в доме такая пустота. Наверное, поэтому меня И подобрал. Просто чувствует себя одиноким.

Но почему все эти мысли, все эти соображения представляются не слишком убедительными? Почему он стоит на одном месте, будто к полу прирос, почему ведет себя как идиот?

Дуайт выключил воду и задернул занавески; теперь ему уже было не видно, что делается на кухне Хэйлзов. Он вздрогнул, услышав шаги за спиной. Обернулся и увидел ангела, тот смотрел на него, переминаясь с ноги на ногу, и на лице его, словно приклеенная, застыла глуповатая бесхитростная улыбка.

— Мне помнится, я сказал тебе: инициатива исходит от меня.

— Знаю, простите, пожалуйста, — ответил Крошка Ти. — Я...

— Уходи отсюда. Я сейчас вернусь.

Крошка Ти повернулся и направился к выходу. В дверях Дуайт его остановил.

— Но еще лучше, — сказал он, — если ты сейчас же выпрыгнешь из своей одежки и заберешься на тот стол.

Крошка Ти долго смотрел ему в глаза, наверное, с минуту или больше. Сначала он присел на корточки и развязал шнурки. Потом, расстегнув пуговицу и молнию на джинсах, быстрым ловким движением стащил их с себя. И наконец, скрестив на груди руки, сдернул через голову майку. Взглянув на Дуайта, он улыбнулся глуповато-беспечной улыбочкой, пересек комнату, подошел к столу и, запрыгнув на него, улегся на спину. Раздеваясь, Дуайт не чувствовал ничего, кроме тяжелого биения сердца; он в упор смотрел на мальчика, нагишом лежащего на кухонном столе. Ноги его были подняты и согнуты в коленях: он ждал.

Почему Дуайту так трудно дышалось? С трудом стащив с себя штаны, он отбросил их в сторону. Его охватило дикое возбуждение — эрекция была настолько мошной, что член, взмывая вверх, с силой ударил его по обвислому животу.

Это должно стать уроком. Все это своего рода наказание.

Он посмотрел на мальчика, потом стянул через голову фуфайку. Его била дрожь.

Желает ли Дуайт этого мальчика? Нет, как к объекту секса он к нему равнодушен. Но это надо было сделать ради его же пользы. Мальчик сам виноват, он заслужил это наказание.

Дуайт почувствовал, как в нем вскипает ярость. Маленький бродяжка заслуживает примерного урока. Дуайт шептал: «Для твоего же блага, щенок сопливый, для твоего же блага, дерьмо вонючее. Вот сейчас мы посмотрим, кто здесь хозяин. Ты получишь прекрасный урок, ты обретешь свет, ты, мразь... Ненавижу тебя, ненавижу и всегда буду ненавидеть. Увидим, как тебя полюбит Господь. Уж я позабочусь о тебе, позабочусь...»

Направившись к столу, Дуайт задержался на секунду и погасил свет. Комната заполнилась серебристым свечением — мальчик с мужчиной стали тенями в лунном свете.