Епитимья
Шрифт:
— Я просто почувствовал, что потерял контроль над собой, силу сказать «нет» своим чувствам. Я знаю, что не должен так настойчиво стараться взять их под контроль, надо предоставить всему идти своим чередом и довериться Богу...
Ричард вытер слезу.
— Это трудно даже священнику. Передать право на свою жизнь Богу, который возложил на тебя столь тяжелый крест. Я чувствую себя как тот парень, который пару раз в том месяце приходил на наши собрания. Как его звали? Дуайт? Кажется, на самом деле (и мы это поняли) он приходил сюда, чтобы выведать, где можно подцепить детишек.
— Мы не знаем точно, зачем
Ричард вздохнул: может быть, наступило время дать слово кому-нибудь другому. Он мог бы сказать еще так много, но какой в этом прок? Могла ли вся эта бессмысленная болтовня что-то изменить в его жизни, если в воображении непрестанно возникал образ этого мальчика? А когда утром он обнаружил пятна на простынях и. вспомнил почти безволосые мужские тела, преследующие его даже во сне, не мог избавиться от чувства вины и ненависти к самому себе. Он прекрасно помнил этого Дуайта: ничем не примечательный тип с дряблым телом и редеющими волосами — личность, мимо которой пройдешь на улице и тут же забудешь навсегда. Но от него оставалось четкое ощущение зла. И все же, несмотря на это, ему хотелось, чтобы Дуайт ходил на их встречи. Он именно тот человек в их группе, у которого те же проблемы, и Ричард надеялся, что они смогут поддерживать друг друга. Хотя он так и не почувствовал, что этот человек близок ему.
Кто же еще, подумал он, смог бы стать ему близким?
Когда встреча окончилась, Ричард поднял воротник своего пальто, сунул руки глубоко в карманы и направился сначала к восточным кварталам, а затем повернул к югу, на Шеридан-роуд. Холодный вечерний воздух, пронизанный влагой, предвещал снег. Ощущать его на своем лице было приятно. Это отвлекало от мыслей о встрече.
В последнее время ему стало казаться, что встречи не очень-то помогают. Ричард, похоже, утратил первоначальный свой энтузиазм. Он вспоминал, как тяжело ему было сделать первый шаг, принять решение посещать собрание, вспомнил, как дрожал, когда ехал на него, как -чуть не попался автоинспектору в лапы, когда помчался на красный свет, слишком занятый своими мыслями. Но он не забывал, как много дала ему группа. Как раскрепостило сознание того, что кто-то разделяет его тайну. Встречи помогали преодолевать искушения, и к Ричарду вернулась вера в исцеление, хотя его братья и сестры по несчастью предупреждали, что это недостижимо.
Ричард перешел Шеридан-роуд, направляясь к восточной части улицы, чтобы защититься от ветра и колючего, смешанного с дождем снега.
Но уже через три месяца после первого собрания его ликованию пришел конец. Все началось с появлением нового служки Марка Фаулера — тогда-то Ричард почувствовал, что прежние искушения вернулись к нему. Он смог заставить себя не тронуть мальчика, который доверчиво рассказывал ему о своих подростковых огорчениях; о невозможности попасть в школьную баскетбольную команду.
Но Ричард веем нутром ощущал шелковистость соломенных волос под своими пальцами, когда искушение все же стало одолевать его. Нет, с этим мальчиком у него ничего не было: только прикосновения исподтишка, похлопывания по плечу, поглаживание по шее. Мальчик так и не понял, что Ричард хотел коснуться не только его волос и плеча, он желал, чтобы оба они, обнаженные, лежали рядом в постели.
Тогда группа снова помогла
Иногда ему казалось, что впереди у него сплошной мрак.
Внезапно, обогнув угол и выйдя с Шеридан-роуд на Фостер-авеню, Ричард остановился. Там, у дверей мотеля, стоял очень красивый мальчик.
На вид лет четырнадцати, похож на грека. Казалось, что в свете уличных фонарей его кожа, кожа юного греческого бога, мерцает — бледная и безукоризненная. У него были черные кудрявые волосы и такие темные глаза, что даже на расстоянии ста футов Ричард мог с уверенностью сказать, что они сливаются со зрачками. Высокие скулы и резко очерченный нос подтверждали его греческое происхождение. Одет он был в джинсовый пиджачок с серой водолазкой под ним, джинсы и теннисные туфли. Мальчик стоял возле мотеля и наблюдал за проходящим транспортом.
Ричард почувствовал дурноту. Он знал, что это ощущение вызвано чувством вины, вины из-за того внезапного приступа желания, который он испытал при виде мальчика.
Нет, ты не можешь это сделать. Пожалуйста, Боже, дай мне силы. Я только что вышел со своего собрания. Я сильней этого. Мысли беспорядочно метались, роились и сталкивались в голове Ричарда, распадаясь на бессвязные обрывки по мере того, как он, улыбаясь, приближался к мальчику.
Подойдя на расстояние, с которого уже можно было завязать разговор, Ричард стал внимательно изучать его лицо, глаза с тяжелыми веками, сонными или даже сладострастными, уголки полных ро зовых губ, опущенных так, будто мальчик был недоволен чем-то и хмурился.
— Привет. — сказал Ричард, сердце его подпрыгнуло к горлу и глухо забилось. — Как дела?
Мальчик быстро взглянул на Ричарда и снова перевел взгляд на проходящий транспорт.
Ричард остановился рядом с мальчиком, потирая руки и переминаясь с ноги на ногу. Что сказать еще? . — Холодная ночь.
— Да. — Мальчик снова посмотрел на него, и глаза их встретились.
Ричард с трудом проглотил слюну, чувствуя, как цепенеет от одного взгляда мальчика.
— Ты хочешь чего-нибудь?
Ричард молча говорил себе: повернись и иди прочь. Но его ноги будто приросли к земле.
— Ничего я не хочу, — ответил мальчик.
Ричард закрыл глаза: он ненавидел себя.
— Живешь здесь поблизости?
Мальчик впервые улыбнулся ему, показав ровный ряд белых зубов.
— Здесь, там, везде...
— А, — сказал Ричард. — Так значит, ты сам по себе?
— Можно сказать и так.
Снова и снова внутренний голос убеждал Ричарда — ничего больше не говори. Но он сказал эти слова:
— Тебе нужно место для ночлега?
Ричард выразительно смотрел на мальчика: чувство вины, страх и ненависть к себе исчезали под давлением желания.
— Место для ночлега? Может быть, и нет, — сказал мальчик. — Но, конечно, я не отказался бы от нескольких баксов.
Ричард кивнул:
— Сколько ты хочешь?
— Двадцать?..
Ричард закусил губу и сказал:
— Согласен. Хочешь снять комнату здесь?
— Конечно, но слушай, я не хочу, чтобы меня отодрали.
— Как скажешь.