Эпизод
Шрифт:
* * *
Луна - как фонарь в пивной у Гартмана.
Тень густая вдоль забора.
Плохо, что подмораживает, а полушубок вытертый.
А славно, если бы во всех домах - по большевику. За каждого, скажем, по пятерке награды - один, два... восемь... четырнадцать - квартал кончился. Четырнадцать по пяти - семьдесят.
Это фарт.
Каждую ночь по семидесяти рублей! Вот жизнь-то была бы!..
Даже засмеялся Горденко. Он - веселый, смелый. Ни бога, ни чорта.
– А к тому же - мы статья особая. Мы - государственная тайна!
Ага, подворье.
Соображает Горденко:
– В ограде флигель. Там живет. Выход один - на улицу, через калитку, рядом с крыльцом. На улице торчать - не дело. И полез в крыльцо. Примостился у стенки, в темноте удобно. И улицу видно, а через щель - и калитку.
Озяб и раздражился:
– Всегда так. Сволочи! Ты приходишь на место во-время, а наряд запаздывает. Агентуру ждать заставляют - собаки! Напишу рапорт начальнику, и забывая, - эх, курить нельзя...
Еще раз припомнил черты Архипова.
– Не ошибусь. Дрыхнет, - поди, и не знает... Спи, спи, милый... Это что?
Прислушался - голоса. Милиция? Нет, с другой стороны. Ближе.
Осторожно вытащил наган.
* * *
– Вот и обитель наша... Постойте... Да - Кудашева. Сергей Павлович?
– А итти-то в комнаты не хочется после той мерзости...
Решетилов запротестовал.
– А спать? Завтра у нас весьма рабочий денек. И еще перед сном потолкуем.
Входили на крыльцо.
– Ну, темень, - говорил Баландин, - осторожней, тут ступеньки, дальше дверь.
– Но как это счастливо вышло...
Решетилов довольно отозвался:
– Полковник совсем обалдел от водки. Даже роту мне назвал - шестая.
И, вполголоса, серьезно напомнил:
– Значит, завтра, как можно раньше гонца в это Логовское. Не предупредим - как цыплят мужиков подавят. Ну, отворяйте дверь...
– Постойте, у меня некоторая идея... А что, если этим гонцом Архипова отправить? О котором я сейчас рассказывал?
– Входите, входите - там потолкуем.
Вошли, дверь закрылась. Тишина.
Горденко с трудом перевел дыхание. Сам себе не верил. Было только сознание бесконечного своего сейчас величия и значительности.
Что начальник контр-разведки! Он, он - Горденко - в эту секунду ось всего. Не решался даже двинуться. Не ошибся ли? Нет. Плотный, пожилой новый уполномоченный по снабжению. Другой - кооператор. При луне отлично видно. И Архипов тут, - Архипов!
– Ну, брат, действуй! Сейчас - в контр-разведку... А милиции до сих пор нет. Дьяволы...
В ограде как будто скрипнуло что-то.
– Погляжу, - решил Горденко, сходя с крыльца, - ежели тихо, спит успею сбегать...
Осторожно пролез во двор, послушал и взвел курок револьвера...
* * *
Волнами ухабов изгорбилась намыканная полоса дороги. По бокам свободная, нетронутая степь, и ледяные зеркала, шлифованные ветром, замерзли в океане снега.
Ныряют в увалах кони и сани, растянулся длинно обоз - карательный отряд хорунжего Орешкина.
К деревням мятежным подбирается хищный, черный червяк.
Вздохнул ветерок и змейками
Искристым туманом дымятся перевалы сугробов, и здесь и там срываются курящиеся вихри.
Пробудился сонный океан и двинулся за ветром, всей своей многоверстовой ширью навстречу отряду.
Впереди обоза - хорунжий Орешкин, закутанный в доху, сидит в кошеве. Позади обоза за подводой шагает солдат Еремин и прячется в поднятый воротник английской шинели.
Орешкин - счастлив.
Непередаваемое удовольствие вырваться из очертевшего города, из всех этих ненужных и досадных рамок дозволенного. Еще более обидных в такое время. Ведь все против них, молодых героев, препоясавшихся мечом за священные начала... И даже в правилах самой дисциплины, не говоря уже о всяких правопорядках, верно чуялся дьявольски-хитрый насмешливый саботаж, на каждом шагу, в каждую минуту корректно, на законном основании, вежливо ставивший препятствия.
Теперь исчезли мешающие путы, и - полная свобода.
Еще с германской войны отрава беспокойной походной жизни мешала лишний день прожить на месте.
Теперь - опять движение, опять поход и случай поразвлечься.
Орешкин - весел.
Солдат Еремин - несчастлив.
Судьба сумела сделать все, чтобы унизить и измучить человека. Еще вначале, во имя нужного кому-то беспорядка, его, как и других парней, призвали в город. Еремин получил японское ружье, английский френч, русские погоны и международную военную муштру и зуботычины. А все-таки солдата из него не получалось. Как, впрочем, и из других. И будто бы все части машины были налицо, а самую машину собрать и не умели. И от этого одного уже рождалось отравляющее сознание зряшности, ненужности и бессмысленности его солдатского прозябания. Теперь погнали его на родное село, Логовское. Громить банды красных. И он, Еремин, сам жертва беспорядка, идет теперь вносить такой же беспорядок в жизнь тех, кто для него и мил и близок. Словечки: "банды", "красные", - все это так, одни лишь звуки. А слово "громить" - до ужаса понятно. Кого громить? Свое село? Своих родных?..
Сейчас он весь продрог от жгучего и колющего холода. Мучительно болят негнущиеся пальцы, и он вприпрыжку бежит за розвальнями, на которых едут ящики патронов.
Бежит навстречу гнусному и отвратительно постыдному.
В подъеме на гору зауросила лошадь. Потом легла и не хотела встать. Еремин сгоряча толкнул ее прикладом. Приклад ударил по оглобле и сломался. Сейчас же доложили командиру. Пришел Орешкин, бросил:
– Выпороть на остановке.
* * *
Архипову не спалось.
Еще вечером, как запер лавку, было не по себе. Он что-то сделал, повернул какой-то роковой рычаг, и вот теперь завертелись невидимые, скрытые колесики и передачи, и оттягивается, оттягивается сильная, опасная пружина. Оттянется и ударит его, Архипова.
Это совершенно неизбежно.
Но томление какое - ждать в неизвестности...
Хозяйка оставила для него чайник. Он вошел, машинально тронул его рукой: горячий. А пить не стал.
Часы за стеной рубили ритмичным стуком - чик-чик, чик-чик...