Эпизод

Кравков Максимилиан Алексеевич

"Боится мужа", думала она и с любопытством ждала, что будет дальше. Теперь же, - взглянула на Малинина, увидела его смущенно ищущее выражение и отстранилась, предупреждая...

– Послушайте, голубка, - прохрипел тот нежно, - поедемте кататься?

Медленно взглянула на окно.

Золотой жар солнца в переливах ледяных узоров стекол.

– Страх как хорошо сейчас сидеть и мчаться в санках...

Вздохнула и отказалась.

– Сегодня вы недобрая, - с обидой и мольбой настаивал Малинин.

Нет.

Мысль одна, как гвоздь, забита в голову. Пожалуй, как волшебный хрустальный шарик, которым гипнотизер пленяет волю пациента. Но было хорошо уйти в себя и в то же время слушать. Не одинока так она, когда сидит тут кто-то рядом. Просящий голос будил в ней жалость. И ведь недавно эта жалость едва не разгорелась в яркую, светящуюся точку. Надуманную, сочиненную точку. Она могла бы убедить, уверить сердце, и Мария Николаевна пошла бы ей навстречу, в какую угодно тьму... Теперь как будто пелена сползла с глаз. Она взглянула на Малинина и словно в первый раз увидела его. Вскочила со страдальческой гримасой:

– Вы извините... мне нехорошо...
– и вышла.

Малинин изумился. Потом рассердился определенно.

* * *

Один из взводных роты Орешкина давно приготовился дезертировать.

Инстинктивное чувство опасности в оплетавшей их сети кровавой неразберихи подсказывало даже самым тупым, что добром все это не кончится, и не один крестьянский парень, укладываясь на казарменных нарах после вечерней поверки, тоскливо думал о будущем и строил планы спасения.

Орешкина все ненавидели и боялись.

Когда был объявлен поход, очень обрадовались.

Какой-то выход.

Сейчас в стороне от смущенных солдат остановился взводный, только что выполнив какое-то поручение. Остановился, запыхавшись от быстрого бега, опершись на винтовку.

Видел медленно подходящего с револьвером Орешкина.

Длинно вытянувшегося Еремина - без шапки.

И то, что кругом была родная, деревенская обстановка и рядом, плечом к плечу, не стоял обычный сковывающий строй, и то, что предметы не ясно виднелись во мгле туманного рассвета, - помогло человеку выступить из солдата...

И, когда убийство оскорбило утреннюю зарю, взводный поднял винтовку и направил ее в офицера.

Как решившийся на отчаянный скачок в глубину, крайним напряжением воли он как бы прервал течение своих мыслей, а остальное доделали его руки.

Орешкин метнулся от поднявшегося дула и скачком бросился назад.

– Ко мне, господа офицеры...

Тонко визгнула пуля.

– Ко мне...

Тогда стоявший в другой стороне молодой белобрысый парень словно во сне вскинул ружье и выстрелил.

Острой иглой прожгло через спину...

Вытаращив глаза, Орешкин остановился, повернулся, увидел бегущих к нему, нелепо отмахивающихся руками офицеров.

Вперебой затрещали вдогонку сухие хлопки.

Удар в плечо, в ноги...

Перестал

стрелять взводный только тогда, когда опустевшая коробка остановила затвор. Сунулся за новой обоймой, да увидел смешавшуюся в груду бившихся по снегу тел и остановился.

А рядом еще достреливали вложенные патроны трясущиеся люди...

Прошла минута, и все отрезвели, все притихли и, как пар, растаял карательный отряд хорунжего Орешкина. Не было больше солдат. Была крестьянская молодежь с патронташами и ружьями, так просто, в одно мгновенье, стряхнувшая с себя кошмар всесильного, гордого и неумолимого закона...

Восходило багровое солнце, и кругом, словно витязь седой, стоял серебряный лес спокойный и бесстрастный.

* * *

Сонные сумерки над рекой. Занавес небосклона волокнистыми, мягкими массами перегнулся от края земли и до края и давит, задвигает узкую щель горизонта, и льется из щели горящее, рубиновое море, разливается и тухнет в бесконечности снегов. Улица на самом берегу отсекается обрывом, и домишки серой вереницей уселись на гордой высоте и стеклянным, бездумным взглядом окон смотрят на дальние цепи гор, задрапированных фиолетовой дымкой.

Под откос, вприпрыжку, по скользкому скату сбежал оттуда, сверху, Баландин на ровный, снежный лед реки.

Час был поздний, послеобеденный и дорога безлюдна.

И не дорогой этой к тому берегу, к вокзальной части города хотелось итти, а снегами уснувшей реки, по карминным мазкам заката, к лиловой грани гор-шатров.

"Эх, - вдыхал Баландин морозный воздух, - почему так хорошо? Это - мне. А как Архипову или, скажем, начальнику контрразведки? Один и тот же час, один закат и вечер, для каждого по-разному... Впрочем, это пустяки. Но вышло - превосходно".

И, вслух, с ребяческим злорадством:

– Во-первых, шпик уехал на небо и... совершенно даром. Бесплатно. Ибо за это мы ничем не заплатили. А потом... потом - какая морда сейчас у всех этих Малининых?.. А все-таки не избежать мне с ним беседы... Вот бы встретить здесь, да вечером...

Загоревшаяся фантазия нарисовала пустынную дорогу и важную, кормленную фигуру Малинина. Идет навстречу. Наверное бы понял сразу...

– А я бы и не стал скрывать. И прямо в грудь, в лицо - прими, подлец, что заслужил! Кто услышит отсюда выстрел?

Оторвался от дум, вперед глянул.

То, чего весь день ждал не сознавая, о чем не мыслью думал, а душой улыбался, - перед ним.

Черная, стройная фигурка женщины идет с того берега.

Почему он счастливый такой?

Еще далеко.

Может, не она?

Нет, не ошибается. Уж слишком радостно трепещет грудь.

Она. Идет наверное с прогулки - с нею лыжи.

Узнала и тоже, как будто бы, заколебалась: итти ли дальше?

Но разве можно разойтись на узкой полосе дороги, в открытом поле?