Эпоха рыцарства
Шрифт:
Петр теперь объят жизнью созерцательной – той, которая сильно подходит к бедному, без средств к существованию ученому, подобно Ленгленду:
«Ибо если бы небо спустилось на землю и стало бы доступным любой душе,То это произошло бы в монастыре или в учении...Ибо в обитель человек приходит не браниться или браться,Но учится учтивости и читать, и изучать книги» –за этим отрывком следует резкое осуждение того, чем стала монастырская жизнь в современной ему Англии. В соответствии с принципом «делай больше добра», за образом жизни его героя следует путь к полному христианскому милосердию,
На последней стадии своего сна поэт случайно встречается с высшей формой христианской добродетели:
«Делай только добро, мой друг, и пусть это будет тебе законом,Любить своего друга и своего врага, вот что значит делать больше добра,Давать и помогать молодым и старым,Исцелять и поддерживать – вот что значит только добро».И вдруг мы понимаем, что Петр стал первообразом самого Христа. Мы видим его как «делай только добро», въезжающего в Иерусалим, чтобы сразиться за человеческую душу:
«Этот Иисус знатного происхождения будет сражаться руками ПетраВ его шлеме и его кольчуге как humana natura».Затем следует самая замечательная сцена в поэме, Мучения Ада, когда после агонии на кресте воскресший Христос бросает Люциферу вызов в его темном государстве и, предвещаемый Светом, востребует души проклятых:
«„Кто является господином твоего искусства, – говорит Люцифер, – Quis est iste?”„Rex glonae”, – отвечает СветГосподин суши и моря, и всех видов добродетелей,Герцоги этого темного места, распахните ворота,Ибо Христос может войти к сыну царя небесного».Затем Петр, теперь предстающий как воплощение Господа, говорит сам:
«Я и есть господин жизни, любовь – мой напиток,И за этот напиток умер я на земле...Теперь я вернусь как царь, венчанный ангелами,И вырву из Ада души всех людей...Ибо я был недобрым царем, пока не помогло мне мое милосердие».В своей вере в полное спасение всех людей, даже проклятых, Ленгленд выходит далеко за пределы христианской теологии своего времени. Не существовало никаких научных аргументов, которые привели его к этому выводу, но его признание врожденной греховности и безнадежности человеческой природы нуждалось в прощении и возрождении, а его непоколебимая вера – в полном Божественном милосердии.
Поэтому, когда раздался пасхальный колокольный звон с Лондонских церквей, поэт пробудился -
«И позвал кит мою жену и Калотту мою дочь –Чтить и взывать к воскрешению Господню,И припасть к кресту у его колен и целовать его как сокровище,Ибо благословенное тело Господа несет нам паше спасение».Взгляд Ленгленда на христианство, как и взгляды Уиклефа, был достаточно личным. Он видел, что вера зависела не просто от следования церковной доктрине и ритуалу, – во что ни один другой человек не верил больше, чем он, – но от индивидуального
«Петр Пахарь» – это подтверждение возрождения таинства, заключавшегося в том, что небесного царства может достигнуть каждый, но через любовь и жертвенность.
В последних строках своей работы, переписанных незадолго до своей смерти, – никто точно не знает, когда он умер и где похоронен, – пугающей схизмой христианского мира и рассматривавших Петра как апостола, которому Христос доверил свою церковь, Ленгленд страстно воззвал к единению всех христиан:
«Давайте взовем к людям, чтобы они объединились,И там вместе вынесем и примем битву с сынами дьявола».Несмотря на понимание отношения своих соотечественников к церкви, которое он прекрасно видел со своей низкой позиции в священной армии обездоленных и отверженных, он понял то, чего не понял Уиклеф, нужду человечества в Божьем руководстве, «ибо духовенство есть хранитель под началом господа небесного». Его заключительным словом был отказ от отчаяния и вера, которая каким-либо образом, несмотря на злоупотребления и раскол, поиски истины и христианских добродетелей, закончится победой:
«Христос, – говорит Совесть, – сделал меня пилигримом,И должна я бродить до конца мира,Чтобы найти Петра Пахаря и уберечь его от Гордости».Глава XII
ХРИСТОС ПРОСТОЛЮДИНОВ
«Англичане на самом деле страдали все это время, по в конце они так жестоко отплатили за это, что это, возможно, было большим предупреждением. Ибо никто не смел смеяться над ними; господин, который возвысил их и поверг их в бездну, находится в состоянии тяжкой угрозы своей жизни... Нет под солнцем народа, настолько опасного, когда речь идет о простолюдинах, как народ Англии».
Всего лишь на некоторое время после вступления на престол нового короля, в надежде, возбужденной новым царствованием, раздоры, разделявшие правителей королевства, были прекращены. Уильяму Викенгемскому вернули все его церковные владения и доходы, Питера де ла Мара выпустили из замка Гонта в Ноттингеме, а Гонт лично, ненавидимый всеми герцог Ланкастера, помирился с лондонцами, продемонстрировав свою преданность и добрую волю, упав на колени перед мальчиком королем и прося его простить жителей за их мятежное поведение против него. Проехав из Тауэра по ликующим улицам со своим товарищем по нарушению городских вольностей, лордом Перси, маршалом со своей стороны, он нес меч Curtana на коронационной церемонии юного короля, «прекрасного, как новый Авессалом» [457] . «Это был день радости и счастья, – писал хронист, – давно ожидаемый день возобновления мира и законов страны, долгое время находившихся в загоне из-за слабости старого короля и алчности его придворных и слуг». Спустя три месяца на церемонии открытия нового парламента в октябре 1377 года, герцог встретил обвинения своих врагов речью, в которой он объявил, что никто из его предков не был предателем, но все они были достойными и преданными людьми, и что было бы странным, если бы таковые и нашлись, ибо ему есть что терять и гораздо больше, чем кому-либо другому из подданных королевства.
457
Walsingham, Historia Anglicana, cit. McKisack, 399.