Эр-три
Шрифт:
Мне, конечно, интереснее всего было узнать, что и почему произошло конкретно со мной: любой человек по природе своей эгоист, и даже масштабные явления примеряет, в первую очередь, к собственной шкуре.
Собеседник то ли прочитал мои мысли, то ли просто понял меня без слов.
– Например, случай со взломом, - он посмотрел на меня внимательно и как будто даже тяжело.
– Вы, коллеги из криминальной милиции, даже наши собственные специалисты старательно пытались понять, что именно было взято воровкой из Вашей служебной квартиры. А надо было искать не взятое, а оставленное!
Старший лейтенант
– Сегодня утром мы осмотрели Вашу служебную квартиру. Извините, профессор, у нас не было иного выхода. Кстати, вот санкция прокурора области, точнее, Ваша копия документа, - на стол лег лист бумаги, украшенный большой государственной печатью, причем, не чернильной и проштампованной, а сургучной и накладной. Печать переливалась радужно, почти как маголограмма в служебном удостоверении полицейского – это, видимо, означало, что документ настоящий и печать не поддельная.
Я хотел было возмутиться, но товарищ Мотауллин меня опередил.
– И вот, смотрите, что мы нашли с обратной стороны изголовья Вашей кровати.
Прямо передо мной, на рабочем столе, очутилась карточка, то ли деревянная, то ли из плотного картона - рассмотреть было сложно по причине того, что сам найденный предмет оказался заключен в физический стазис-кристалл. Неприятный, как бы смазанный символ, выведенный грязно-сиреневой краской, изображал многолучевую звезду: символ мне неизвестный, но категорически неприятный, и даже, наверное, какой-то мерзкий.
– Вам ведь снились в последнее время кошмары, верно?
Дальнейшая беседа продлилась недолго. Старшему лейтенанту государственной безопасности кто-то позвонил на элофон – неизвестной мне, кстати, модели, непохожей ни на один аппарат стандартной советской линейки. Полицейский выслушал собеседника, все более мрачнея лицом, завершил разговор, и, обращаясь уже ко мне, снова извинился: ему надо было срочно оказаться в другом месте.
Договорились, впрочем, о продолжении беседы, сегодня вечером или на следующий день.
Уже выходя, почти выбегая из моего офиса, полицейский вдруг остановился и вновь обратился ко мне.
– Профессор, простите еще раз... Что за предмет прямо сейчас лежит в кармане Вашего пиджака?
– спросил меня старший лейтенант Мотауллин, и тут же уточнил: - Во внутреннем кармане слева?
В обозначенном кармане оказался только сложенный вчетверо лист бумаги. Тот самый лист, на котором товарищ Хьюстон чуть раньше записал зубодробительное название нужного ему лекарства.
Глава 27. Те же и академик
Демонстрационный экран разместили в рекреации у самого входа в столовую (или, иначе, у выхода из нее же). Сделали это очень быстро, и никто толком не понял, зачем именно: до того в приличных для вспомогательного помещения размеров комнате размещались удобные диванчики (для двоих), не менее удобные кресла (для одного) и карликовые пальмы в кадках (для всеобщего созерцания и эмоционального улучшения процесса пищеварения).
В общем, разместили и разместили – буквально на следующий день после тревожного моего разговора с товарищем старшим лейтенантом государственной безопасности.
Еще день спустя, прямо
Сотрудники даже как-то подтянулись, и так, подтянутые, ходили потом несколько дней – пока Самый Главный, наконец, не приехал.
Тот же самый экран теперь сообщал, что сегодня, в субботу, в большом лектории состоится (именно так: не пройдет, а именно что состоится) научно популярная лекция на интересную тему «что мы все тут все забыли». Конечно, настоящее название лекции звучало как-то иначе, немного более длинно и значительно более официально, но общий смысл сводился к фразе в кавычках.
Была указана явка «по желанию», но коллеги всех уровней и родов деятельности, посоветовавшись, решили явиться в полном составе – кроме тех, несомненно, счастливых товарищей, коим повезло в это время дежурить. Мало кому уже были известны истинные черты характера академика Бабаева, слухи же утверждали разное: нарваться на последствия, например, мстительности, связанной с мнимым неуважением, не решился никто, даже некий уважаемый иностранный профессор.
Кстати, о профессоре: я собирался идти вовсе не потому, что чего-то там боялся или не хотел обратить на себя начальственный гнев. Мне действительно было интересно, хотя суть Проекта я, конечно, представлял, и не в общих чертах, а довольно подробно.
То же самое заявляли все окружающие: кого ни спроси, нарвешься на часовой рассказ о сути Проекта и природе вещей, мол, все знаю и готов рассказать, но на лекцию академика шли тоже все. Благо, большой конференц-зал мог вместить всех сотрудников Проекта, включая административные, охранные и даже санитарно-технические службы, не менее трех раз.
Товарища Бабаева ждали прямо сейчас: конкретно, в семнадцать часов вечера, и он не замедлил явиться, причем минута в минуту.
Академик вступил в зал с видом римского триумфатора: прямая, почти кавалерийская, осанка, благородных седин голова на крепкой мускулистой шее, движения плавные, неторопливые и даже самой траекторией своей внушающие неизбывное уважение аудитории. Немедленно складывалось ощущение, что выход к кафедре – не просто несколько шагов в стенах учебной аудитории, а некое, почти театральное, действо, отработанное и отрепетированное тысячами повторений.
Легкомысленные синие штаны, сшитые, кажется, из плотной парусины, грубой вязки свитер с длинным рукавом и крепкие экспедиционные башмаки толстой кожи становились совершенно незаметны на фоне носителя. Товарищ Бабаев, наверное, выглядел бы столь же достойно и в строгом деловом костюме (с галстуком), и в полевой униформе, и даже прямо в плавках, маске и ластах где-нибудь на побережье теплого моря.
Еще я не увидел, как ни вглядывался, во внешности и манере вести его ничего русалочьего, даже несмотря на то, что внучка академика, Наталья, обнаруживала просто портретное сходство с великим дедом – за исключением, разве что, очевидного полового диморфизма. Видимо, русалочностью своей Наталья пошла не в деда, а в бабку. Или и вовсе в одного из родителей.