Ересь
Шрифт:
— Троих в колледже Линкольна убил Томас Аллен, — напомнил я. — Он сам признался.
— Теперь он мертв, и больше ни в чем не признается, а нам гораздо полезнее обвинить во всем этого католического попа, — возразил Сидни. — Джером Джилберт — младший сын богатого саффолкского семейства. Его брат Джордж финансировал миссию Эдмунда Кэмпиона и бежал во Францию. Когда Кэмпиона схватили, брат, должно быть, уехал вместе с ним. — Сидни сердито покачал головой и прибавил: — Недостаток бдительности это, вот что я скажу.
— Как ты думаешь, Джерома поймают?
— Шериф поставил людей на всех
— А София?
— Ее арестуют вместе с ним, — небрежно бросил через плечо Филип. — Дальнейшее зависит от нее самой. Если будет упорствовать, ее допросят основательнее.
— То есть будут пытать? — Я вытянулся, сколько мог, чтобы шепнуть прямо в ухо другу: — Но она беременна.
Сидни пожал плечами:
— Может просить о снисхождении ради своего брюха. Ее передадут семье под залог, покуда ребенок не родится. У нее будет время подумать насчет своей любви к этому Джерому. Его отвезут в Лондон и там уж постараются узнать все, что ему известно. А где ты нашел эти письма? — Он снова полуобернулся ко мне.
Я помедлил, соображая, каковы будут последствия, если я солгу, а София опровергнет мою ложь. Уолсингем, конечно, утратит доверие ко мне, но не мог же я допустить, чтобы ее подвергли допросу с пристрастием, все подробности которого мне столь любезно описал сам Уолсингем.
— Мне их передала София, — заявил я, и сам услышал ложь в своем голосе.
Должно быть, Сидни догадался — я почувствовал, как напряглись его плечи под моими ладонями.
— София? Вот как? Она добровольно выдала его?
— Да. Она узнала, что по пути во Францию он собирается убить ее. Она просила меня о помощи.
Молчание. Только чавкают на размокшей земле лошадиные копыта и звенит оружие скачущих вслед за нами всадников. Сидни обдумывал информацию. Наконец он обернулся ко мне.
— Это правда, Бруно?
— Безусловно.
— Тогда она спасена. Только, знаешь ли, неловко выйдет, если ее рассказ не совпадет с твоим. Подумай над этим хорошенько, прежде чем повторить кому-нибудь эту версию. — Трудно было не уловить предостережения в этих словах.
— Что будет с леди Толлинг? — поспешил я переменить тему.
— Имение отпишут в казну. Она и те из ее слуг, кто будет уличен, угодят в тюрьму. Но если она согласится сотрудничать, ее, вероятно, пощадят.
Высокая, элегантная женщина, со спокойным достоинством принимавшая нас в большом зале над сторожевыми башнями… Теперь этот зал уже не принадлежит ей, усадьба не достанется ее наследникам. А все из-за меня. Из шести человек, собравшихся перед рассветом в том зале, только я, возможно, и останусь в живых: леди Толлинг, Джерома и Софию схватят и будут пытать. Только бы Софии хватило здравого смысла после ареста Джерома не упорствовать и не стремиться стать очередной мученицей. В противном случае я, пытаясь спасти ее, могу навлечь на нее еще более тяжелую участь. К тому же Сидни с Уолсингемом поймут, что я слишком мягок и мне нельзя доверять, если я из жалости представил властям неверную информацию.
— А мы что? — спросил я, изо всех сил цепляясь за Сидни: лошадка пошла резвее, а дорога сделалась жестче.
— Отдохнешь немного, и поедем обратно в Лондон водой, — ответил Филип. — Пфальцграф
Заостренные очертания оксфордских стен и башен уже виднелись вдали. Вознагражден, думал я. Жив остался, вот тебе и вознаграждение. Другим не так повезло. Так, значит, по дороге в Лондон надо еще сообразить, о чем я не буду рассказывать Уолсингему. Несмотря на яростные протесты Джерома Джилберта и вопреки слепому доверию Софии к своему возлюбленному, я по-прежнему был уверен, что иезуит собирался избавиться от нее. Но я никак не мог убедить себя в том, что Джилберт представляет опасность для государства, и не мог считать изменницей леди Элинор Толлинг, виновную лишь в том, что она предоставляла убежище гонимым за веру.
Вот Дженкса я без сожалений предал бы в руки палача, но мог ли я обречь на пытки и смерть туповатого и добродушного Хамфри Причарда? Серьезного и печального Ричарда Годвина, библиотекаря? Уолсингем предупреждал меня, что решать такие вещи не мое дело, что это его прерогатива. Чтобы сохранить его покровительство и королевскую милость, мне следует отрабатывать оказанное мне доверие.
Жизнь других людей, стало быть, станет разменной монетой, платой за мое возвышение. Но это-то как раз и была — я только теперь начал это понимать — настоящая ересь. Что там Сидни говорил о награде?.. Теперь я мечтал только об одной награде: пусть бы София воспользовалась тем шансом, который предоставил я ей, солгав. Бога ради, только бы не предпочла она мученичество!
Глава 22
На следующее утро Сидни загрохотал кулаками в мою дверь и тут же, не дожидаясь ответа, ворвался ко мне. Красавчик! Бархатный камзол цвета спелой сливы, из-под коротких штанов видны белые шелковые чулки, рот до ушей. Он прошел через спальню и решительным жестом раздернул занавески, впуская яркое весеннее солнышко.
По настоянию Сидни в эту последнюю оксфордскую ночь меня устроили рядом с ним, в колледже Церкви Христовой, в большой, отделанной дубовыми панелями комнате, куда роскошнее той, что отвели мне в Линкольне. Мягкая кровать, шерстяные одеяла, вода для умывания, а у кровати кувшин с пивом. Впрочем, оценить всю эту роскошь я толком не успел — рухнул и заснул, едва мы вернулись накануне из Хэзли-Корта.
— Как ты себя чувствуешь, мой отважный друг? — осведомился Сидни, щедро наливая себе пива из моего кувшина.
Я отметил, что теперь он открыто расхаживает со шпагой у пояса и плюет на университетские запреты; действительно, в наших обстоятельствах не до тонкостей этикета. Я попытался сесть, опершись на руку, но плечо все еще сильно болело.
— Который час? Плечо побаливает, но я вполне отдохнул.
— Еще бы не отдохнул! Целый день проспал и все веселье пропустил.