Ересь

Пэррис С. Дж.

— Но католичкой и падшей женщиной она стала благодаря вам! — сквозь стиснутые зубы прорычал я. — А теперь вы хотите от нее избавиться, развязать себе руки! Все ее грехи — это ваши грехи, отче!

— Думаете, я этого не знаю? — Он схватил меня за руки и приблизил свое лицо вплотную к моему. Впервые под маской профессионального спокойствия я разглядел бушевавшую в нем бурю.

— Не похоже, чтобы вы сильно об этом сокрушались, — надавил я.

— Сокрушаюсь?.. — Он еще с минуту молча смотрел на меня, потом выпустил мои руки и со странным, совсем невеселым смешком заявил: — Я могу показать вам,

как я сокрушаюсь, Бруно. — Он принялся расстегивать куртку, а я опустился на скамью и тупо смотрел, как иезуит распахивает рубашку из тончайшего батиста; под ней открылась власяница из грубой черной шерсти. Он распустил ее и подтянул повыше к плечам, непроизвольно передернувшись при этом движении. — Вот как я сокрушаюсь, — произнес он, поворачиваясь ко мне спиной.

Широкая обнаженная спина, вся в клочьях окровавленной кожи; глубокие, кровоточащие раны: металлические крючья впивались здесь глубоко в тело, вырывая живую плоть. Свежие шрамы поверх старых. Во время скитаний по Италии мне часто доводилось видеть бичующихся, и каждый раз я дивился тому, что человек решается с такой жестокостью терзать собственное тело ради непонятного, придуманного кем-то искупления. Во рту стало солоно, я вздохнул и отвернулся. Джером вновь поглядел мне прямо в лицо. Что-то в нем, как мне показалось, надломилось: в глазах ярость смешалась со слезами.

— Достаточно вам такого покаяния? И вы думаете, что я ее не любил? Что душа моя не разрывалась надвое между долгом и чувством?

— Если вы ее любите, так не губите, — почти беззвучно взмолился я.

— Господи, Бруно, да не собираюсь я ее губить! — вскрикнул он, вцепившись обеими руками в свои густые волосы. — Во Франции она окажется в безопасности.

— Боюсь, вы лжете.

Он глубоко вздохнул, потом овладел собой, и взгляд его снова сделался суровым.

— Что ж, вы не верите мне, я — вам.

Он опустил власяницу, скрипнул зубами, когда грубый ворс коснулся истерзанной плоти, застегнул рубашку под горло, накинул куртку — все это не сводя с меня глаз. Затем наклонился и, подобрав с пола веревку, тщательно связал мне ноги — надежно, однако стараясь не причинять боли.

— Прощайте, Бруно, — сказал он, поднимаясь и глядя на меня с грустью. Быстрым движением руки он смахнул со щеки слезу. — Мне очень жаль, но другого выхода нет. Буду молиться о том, чтобы в последний час Господь не оставил вас.

— Люк изнутри не открывается, — предупредил он. — И стены здесь толстые, так что кричать без толку. Но на всякий случай…

— Джером! — Я вскинул руку, чтобы остановить его, когда моих губ коснулась ткань. — Погодите!

— Слушаю вас! — с какой-то трогательной готовностью откликнулся он; подумал, наверное, что я все же решил напоследок покаяться.

— Оставьте мне свет. — Я уже и не пытался скрыть дрожь в голосе.

Он коротко кивнул, завязал мне рот и двинулся к люку. Я смотрел ему вслед; вслед сапогам из отлично выделанной кожи, которые мелькнули и скрылись в квадратном проеме. Затем бесшумно скользнула на место крышка люка, и дневной свет исчез. Я остался один, замурованный, связанный. Ни пошевелиться, ни крикнуть — все равно что похоронен заживо.

Последняя мысль, которую я запомнил: пожалуй, я рад буду даже Дженксу, когда тот придет.

Тщетно я боролся с клаустрофобией, мне казалось, будто грудь моя разрывается, воздух не проходит в легкие; пламя свечи дрожало и расплывалось перед глазами, я быстро терял чувствительность, будто тонул, — и наконец блаженное беспамятство накрыло меня и унесло в спокойную тьму.

Глава 21

Я был пробужден внезапно и грубо: меня просто швырнули на пол. Свеча давно догорела, но открытый люк бледно светился; крышку снова подняли. Я моргал, различая лишь какие-то смутные тени.

Две крепких руки ухватили меня и потащили наверх, там другие руки подхватили меня под мышки и выдернули из люка. Ослепленный, не пришедший в себя, я сощурился и приготовился уже заглянуть в прозрачные глаза Дженкса, но увидел мужчин в форме — я только не мог понять, армейские это мундиры или какие-то другие.

Человек в мундире грубо поволок меня вверх по ступеням в комнату, залитую ярким светом — солнце стояло в зените. Я оступился и рухнул на колени к ногам какого-то светловолосого коротышки с лисьей мордочкой, острой ухоженной бородкой и широкими усами; одет он был в зеленую куртку. Человек этот погладил бородку, с явным удовлетворением осмотрел меня и кивнул, подавая какой-то знак. Солдат вытащил кинжал и сунул его мне под нос. Я попытался отвернуть голову, крикнуть, но ткань на лице заглушала слова. Солдат невозмутимо подсунул кончик кинжала под эту ткань и перерезал ее, освободив мне лицо.

— Это он, сэр, — послышался чей-то голос. Я поднял голову и узнал того, кто ночью выпустил меня через восточные ворота Оксфорда. На этом человеке был, по крайней мере, знакомый мундир — мундир стражника.

— Итак, — заговорил главный, с лисьей мордой. — Где ваш сообщник?

Я вытаращился на него в полном недоумении.

— Отвечай, папистская сволочь! — И он пребольно лягнул меня в живот.

— Не понимаю, — прошептал я; только я глотнул свежего воздуха, и вновь из меня вышибают дух.

— Что ты бормочешь? — Лисья морда шагнул ко мне, присел на корточки и с явным интересом заглянул мне в лицо. — По-английски отвечай, дерьмо!

— Нет у меня никакого сообщника, — прошептал я.

— Что у тебя за акцент?

— Я итальянец. Но я…

— Так я и думал. Иезуит, засланный из Рима. Ну что ж, отец, мы вас и в вашем убежище отыскали. Боюсь, не такие уж верные слуги у леди Толлинг, как она думала. Вам известно, кто я такой, отец?

— Нет. И я вовсе не иезуит… — заговорил я, но лисьемордый поднял руку и довольно ощутимо врезал мне по щеке.

— Заткнись! У тебя будет время для оправданий, но после, когда ты объяснишь нам, где найти твоего дружка. Я — мастер Джон Ньювел, дознаватель графства Оксфордшир. Назови свое имя и не трать время, перечисляя клички и псевдонимы. Все равно мы выбьем из тебя правду.

Облегчение нахлынуло на меня. И пусть этот человек только что ударил меня по лицу, я готов был обнять его и расцеловать. Раз он и его вооруженные люди ворвались в усадьбу, значит, вестник добрался-таки до Сидни и тот обратился к властям… Одно только плохо: судя по словам дознавателя, они опоздали, и Джером с Софией ускользнули от них.