Ересь

Пэррис С. Дж.

Чтение Иезекииля никто не слушал. Студенты продолжали беседовать между собой, и, хотя я не разбирал слов, по интонациям и сверкавшим глазам нетрудно было догадаться, что очередное убийство вызвало у них скорее нездоровое оживление, чем страх.

После трапезы, когда студенты потянулись к выходу, я, пренебрегши правилами этикета, выскочил из-за стола, не поблагодарив и не попрощавшись. У самой двери я настиг Габриеля Норриса. Тот отдал какие-то распоряжения Томасу Аллену и велел ему подождать снаружи, а сам уже выходил из двери Холла в узкий коридорчик,

когда я хлопнул его по спине. Красавчик аж взвыл — интересно, с чего бы, ведь я совсем легко стукнул его ладонью. Когда он обернулся ко мне, я увидел, что челюсти его крепко сжаты, как будто он пытается сдержать ругательство или крик боли. Я коснулся его руки, извиняясь:

— Простите, не хотел вас напугать.

— Доктор Бруно! — Норрис моментально овладел собой. — Ну, что вы теперь думаете о нашем колледже? Прямо бойня какая-то, а не учебное заведение. По крайней мере, мы с вами не можем винить себя за то, что в этот раз не подоспели вовремя. Лук у меня отобрали, так что вторично сыграть роль героя-спасителя я бы не смог. А еще эта погода! — добавил он таким тоном, словно беспросветный дождь и убийство Ковердейла были звеньями одной цепи.

Только теперь я сообразил, что изменилось в его облике: похоже, парень отращивал бороду. Его лицо покрывала двухдневная щетина, и, хотя он был светловолосым, на лице волосы были темнее.

— Бороду отращиваете, мастер Норрис? — усмехнулся я.

— Не было у меня такого намерения, — сердито отвечал он, потирая ладонью колючий подбородок. — Но вот уже два дня, как я нигде не могу найти свою бритву, а местному цирюльнику я свое лицо не доверю. Может быть, он ловко кромсал народ на поле боя, — таково, я полагаю, его ремесло, — однако один раз я позволил ему опробовать свое искусство на мне, и чуть не лишился носа. Что скажете, доктор Бруно, пойдет мне борода? Вам идет, но у вас-то она темная.

— Как обидно, мастер Норрис, что вы потеряли бритву, едва Томас ее для вас наточил, — спокойно прервал я его болтовню и сразу же почувствовал, как юноша напрягся от этого невинного с виду замечания.

Когда он заговорил вновь, голос его стал жестче, джентльменский лоск соскочил.

— А что? Это, по-вашему, преступление? Какое ваше дело? — Он придвинулся ко мне вплотную, и на его лице выразилась угроза.

— Полегче, мастер Норрис! Я задаю вопросы по поручению ректора: нужно выяснить, у кого в колледже может быть оружие.

— Бритва — не оружие, — презрительно отвечал он. Потом внимательно посмотрел на меня и уставился в стену за моим плечом, словно там был написан ответ. — Вот оно что! Ковердейл, значит, был убит таким оружием?

Я промолчал, и Габриель кивнул, словно ответа ему и не требовалось. Лицо его ожесточилось.

— Понимаю. Вы допросили Томаса насчет моей бритвы, — прищурившись, сказал он. — Отлично, я поговорю с ним. Я буду у себя, если вы заглянете попозже, доктор Бруно. Сейчас у меня нет времени. — Он простился со мной коротким кивком, а затем, наклонив голову, нырнул под струи дождя,

чтобы пересечь двор.

Я двинулся было вслед за ним, но тут меня самого схватили за рукав. Резко обернувшись, я увидел возле себя Лоренса Уэстона — глаза у парня так и горели, а рядом с ним стоял рыжеволосый чтец.

— Я же говорил, что найду его, доктор Бруно, — гордо объявил Уэстон. — Это был Нед, чтец. — Он вытолкнул вперед рыжеволосого.

Я в недоумении перевел взгляд с Лоренса на его товарища.

— Кто был?

— Нед, — повторил Уэстон, рассерженный моей тупостью. — Это он во время диспута вызвал доктора Ковердейла. Вы шиллинг мне обещали, — прибавил он укоризненно, будто не доверяя моему слову.

— Верно, — признал я и полез в висевшей на поясе кошелек.

Веснушчатое лицо Неда сморщилось от негодования.

— Тебе-то за что шиллинг, Уэстон? — запротестовал он. — Ты ж ничего об этом деле не знаешь!

— Я и вам дам шиллинг, — пообещал я, подумав при этом, что следовало бы сначала разобраться с номиналами незнакомых мне английских монет, прежде чем раздавать их направо и налево. — Ну, так что? Кто поручил вам вызвать доктора Ковердейла с диспута в субботу вечером?

В нетерпении я ухватил мальчишку за плечи и сильно потряс. Он уставился на меня, недоуменно нахмурившись.

— Он сам и велел, сэр. То бишь доктор Ковердейл.

— Что? Бессмыслица какая-то.

Нед пожал плечами:

— Больше мне ничего не известно, сэр. В субботу вечером, когда все шли на диспут, он отозвал меня и дал мне грош — он не так щедр, как вы, сэр, то есть я хочу сказать, он не был щедр — и велел вызвать его во время диспута под предлогом, будто пришло срочное известие.

— Зачем — не сказал?

Нед покачал головой.

— Сказал только, что ему требуется пораньше вернуться в колледж и надобен предлог, чтобы отлучиться.

— Не говорил, что у него назначена встреча?

Нед сердито дернулся и вырвался из моих рук.

— Ничего он больше не говорил, сэр. Я взял грош, сделал, как велено, и больше об этом деле ничего не слыхал. — Тут его глаза расширились, мальчишка сообразил, что произошло. — Вы думаете, тогда-то и напали на него, сэр, когда он раньше времени вернулся в колледж?

— Вы не видели, он ни с кем не встретился, когда вышел из школы богословия? Не было там человека с обрубленными ушами?

— Нет, сэр, хотя я знаю, про кого вы говорите, — отвечал Нед. Веснушчатое лицо просияло, как будто он справился с трудным экзаменационным вопросом. — Нет, с тем человеком встречался мастер Годвин, а не доктор Ковердейл.

— Годвин? — переспросил я, ничего уже не соображая.

— Да, я видел, как он встретился с тем человеком, с книгопродавцем Дженксом, возле школы богословия. Я ждал там, чтобы вызвать доктора Ковердейла, но после того, как я его вызвал, я пошел следом за ним до самого колледжа, решил, что и мне представился случай удрать пораньше. Вы только не обижайтесь, сэр! — поспешно извинился он.