Ересь
Шрифт:
— Что ж, — заговорил он, умиротворяющим жестом раскинув руки. — Объяснимся, раз это необходимо. Леди Элинор, со всем почтением я прошу вас оставить нас наедине. Нужно уладить кое-какие вопросы со старыми друзьями, прежде чем мы сможем пуститься в путь.
Леди Толлинг, как всякая женщина, желала бы досмотреть драму, которая разыгрывалась у нее на глазах.
— Но ваша безопасность, отец… — пробормотала она, указывая на меня и Томаса. — Этих людей не обыскивали…
— Я их знаю, — уверенно отвечал Норрис. — Все в порядке.
Когда за хозяйкой
— Доктор Бруно, — заговорил он и слегка нахмурился, озадаченный. — Я-то думал…
— Вы думали, Роуленд Дженкс прикончит меня до утра? — подсказал я.
— В общем-то да. Хотя я не так уж удивлен, что вы и на этот раз сумели вывернуться. Я предупреждал его, что с вами следует держать ухо востро — не каждому удается ускользнуть от инквизиции. — Он слегка усмехнулся, выставляя напоказ белоснежные зубы. — Вы что же, организовали на пару с Томасом собственную антикатолическую лигу? — Он коротко рассмеялся.
Держался он спокойно, легко, прямо-таки удивительно легко, учитывая все обстоятельства. Теперь, когда ему не надо было изображать из себя кутилу студента, он говорил более сдержанным и взрослым тоном, и, в очередной раз заглянув в его красивые глаза, я вспомнил слова Хамфри Причарда: отец Джером обходится с тобой так, словно ты для него — главный человек на земле.
— Итак, — продолжал он, — теперь вы знаете все. Вы примчались сюда, чтобы меня арестовать?
— Я поспешил сюда, чтобы спасти Софию, — ответил я, с трудом выдерживая его пристальный, горящий взгляд. Ни за что не отведу глаза первым, решил я.
— Спасти от меня? — переспросил он таким тоном, как будто сама идея была абсурдной. — С какой бы стати я причинил вред Софии, которую сам же и привел в лоно истинной Католической церкви?
— В лоно?! В лоно?! — взорвался Томас.
— Она забеременела, и вы хотите от нее избавиться, — не чинясь, заявил я.
— Клевета! — Глаза Джерома сверкнули гневом, и он сделал шаг ко мне.
— Это вам Томас наплел? — вспыхнула София, щеки ее разгорелись. — Да ведь каждое его слово — ложь!
— Никто не говорил мне. — Я предпочел солгать, чтобы уберечь от расправы Коббета. — Я был, конечно, монахом, но вырос-то я в деревне и уж как-нибудь разбираюсь в таких вещах.
София прижала руку ко рту и замолчала. Томас презрительно усмехнулся. Джером над чем-то сосредоточенно размышлял.
— Вы лучше многих других знаете, Бруно, как стеснительны могут оказаться монашеские обеты для молодого человека, — доверительно произнес он наконец. — Да, я согрешил, но я не собирался совершить больший грех, чтобы покрыть первый. София безопасно переправится в Руан, и там о ней позаботятся до тех пор, пока я не смогу присоединиться к ней. — Он бросил взгляд на Софию, произнося эти слова, и та ответила благодарным взглядом; но мне почудилось в выражении лица Джерома нечто фальшивое. Он лжет, чтобы ее успокоить, подумал я.
— По опыту мне также известно, отец, — я
Джером кивнул, нехотя признавая мою правоту.
— Прекрасно, Бруно, вы отлично поработали. Да, я вступил в Риме в орден иезуитов, а в семинарии Реймса подготовился для английской миссии. Отец Томаса устроил меня в Оксфорд. Это была его работа, координировать прибытие священников в графство Оксфорд, размещать нас в безопасных убежищах, обеспечивать деньгами, а по возможности и легендой для жизни в миру. После его высылки эту роль взял на себя Роджер Мерсер. Впрочем, я полагаю, это вы тоже успели сообразить.
— Я только-только начал осмысливать связи между всем этим, — признался я. — Ваша легенда была очень уж хороша.
— «Легенда»! — буквально выплюнул Томас, и глаза его побелели от ярости. — Никакая это не легенда! Он оставался тем, кем всегда был, — сынком богатого семейства, привыкшим, что все пляшут под его дудку. Он и к иезуитам-то присоединился ради приключений, ради власти. Это была именно «легенда», и он с легкостью забыл о своей «миссии», как только представился случай!
Томас выразительно посмотрел на Софию, и Джером наконец-то слегка смутился.
— Впал во искушение, — пробормотал я, переводя взгляд с Джерома на Софию.
Так вот что означала интимная, с намеком, надпись в часослове, который ректор отыскал в матрасе своей строптивой дочери. «Дж» — не Дженкс, а Джером. И в субботу утром Роджер Мерсер ждал в саду Джерома, а встретил свою смерть.
— Роджер Мерсер уличил вас, — заговорил я, глядя прямо в бесстрашные глаза иезуита. Он смотрел спокойно и твердо, а у меня сердце леденело при мысли, что я стою в шаге от убийцы. — А я-то думал, что его убили из-за бумаг.
Глаза Джерома на миг расширились, он придвинулся ближе ко мне, и снисходительная приветливость, которую он напускал на себя, исчезла.
— Откуда вы знаете о бумагах? — спросил он, и впервые за время нашего разговора мне показалось, что в броне его появилась щель.
— Я их видел, — ответил я, стараясь держаться как можно спокойнее и увереннее, хотя мне было ох как не по себе.
— Где?
— В сундуке, в вашей комнате. Там, где вы их спрятали.
— В моей? — Он уставился на Томаса так, словно увидел его впервые. — Но ты же сказал…
— Роджер Мерсер застукал их как-то ночью в саду, — вмешался Томас; в голосе его звенело презрение. Правую руку он все еще прятал под плащ. — София забирала по ночам ключ из кабинета отца. Мерсер, сами понимаете, возмутился. Наутро он пришел к нам, весь кипя от ярости. Напомнил этому вот отцу Джерому, как много католиков в Оксфорде рискуют ради него жизнью, а потом заявил: он, мол, не станет принимать причастие из рук священника, живущего в смертном грехе, и не допустит, чтобы другие члены кружка пребывали в неведении. Сказал, что обязан донести старшинам ордена о поведении Джерома.