Еретик
Шрифт:
– Милорд, может, нам стоит отдать замок французам, извинившись за столь дерзкий поступок, и попытаться захватить его вновь, теперь уже с соблюдением всех правил чести? – когда они остались вдвоем, обратился Андрей к маркграфу.
– Ха-ха-ха. Нет, барон, вы неисправимы. Но хорошо уже хоть то, что вы говорите это мне, а не высказываете свои мысли королю, значит, вы кое-чему все же научились.
Честно говоря, поведение маркграфа несколько озадачило Андрея, потому что по всему выходило, что он в очередной раз подставил своего сюзерена, которому даже не разрешили сопровождать короля, а это был плохой знак – ну, насколько понимал это Андрей. А маркграф в ответ на это только откровенно веселился, причем это была вовсе не игра: сейчас сэр Свенсон был
– Вы удивлены моему неподдельному веселью? Не смущайтесь, просто я читаю вас как открытую книгу, потому что все это написано на вашем лице. Король, конечно, своеобразен, но только, к счастью, не поддержит вашей идеи. Он слишком долго лелеял мечту вернуть потерянное баронство, хотя оно и было потеряно еще до его рождения. Эти земли так же важны французам, как нам, в стратегическом плане. Посадив в Рупперте сильный гарнизон, Англия наглухо перекроет большой участок границы, обезопасив множество приграничных земель от набегов, в то же время для английских баронов появляется отличная возможность для подобных набегов на французские земли. Эти идиоты, владея десятки лет Руппертом, так и не удосужились построить замок на противоположном берегу, считая, что теперь они здесь на века, – непростительная ошибка, потому что теперь, как и раньше, мы им не позволим этого. Конечно, короля задевает в первую очередь то, что замком и баронством завладела не его армия, а барон-одиночка со своей дружиной, ну еще и пунктик по поводу честной схватки грудь в грудь, но отдавать замок французам он и не подумает.
– А как с добычей?
– А вот это еще один больной вопрос. Так как вы обошлись без какой бы то ни было поддержки со стороны королевского войска, несмотря на то что официально находились в его составе, баронство должно отойти вам. Вижу, что вы этого не знали. Но это так. Вот если бы в составе вашей дружины был бы хоть один воин из собранной армии, тогда могли возникнуть различные коллизии, но этого не было, а потому баронство ваше. Еще можно было бы придраться к статусу баронства, не выполни вы вашей основной задачи – разведки, но в вашем донесении есть исчерпывающий ответ и о расположении, и о составе французской армии, так что ситуация однозначная: баронство – ваше.
– Милорд, а могу я его предложить королю в знак верноподданничества и тому подобного?
– Я знал, что вы умный человек, – удовлетворенно кивнул маркграф. – Только примите мой совет. Перед тем как сделать это заявление, озаботьтесь тем, чтобы вывезти отсюда все ценное. Я уже знаю, кому было обещано это баронство за верную службу, так что не был бы против, если бы ему достался не столь уж богатый майорат.
– Я все понял, милорд.
– Ну вот и замечательно. А чтобы вы поняли все до конца, я буду просить от вашего имени позволить вам и вашим людям покинуть войско, а в качестве откупного предложу баронство. Не обижайтесь, но мне будет куда спокойнее, если вы будете подальше от короля: вы явно не нашли общего языка. Мне будет очень неприятно оказаться на пути его величества, когда он решит с вами расправиться.
– Но я и не рассчитывал на то, что вы станете за меня заступаться.
– Вы действительно решили, что я оставлю на произвол судьбы своего вассала? За кого вы меня принимаете, барон? Или вы думаете, что только вы способны рисковать своей жизнью ради спасения жизней своих вассалов? А может, вы думаете, что текст моей присяги как рыцаря Английской короны чем-то отличался от текста вашей присяги?
– Простите меня, милорд.
– Полноте, барон. Идите. И помните: у вас есть время только до утра. Утром я сообщу о вашем решении королю.
– Последний вопрос, милорд.
– Говорите.
– Я могу снять с укреплений моих людей?
– Можете оставить только посты на стенах и у ворот, остальными распоряжайтесь по своему усмотрению.
– Благодарю вас, милорд.
Караван двигался очень медленно. Скорость передвижения была ниже скорости пешехода. Оно и понятно: лошади и быки едва волокли груженные
Воспользовавшись тем, что у него было несколько часов, Андрей объехал поселения арендаторов, где не скупясь закупил весь транспорт. Конечно, крестьяне могли и отказаться продавать свое имущество, да вот только прикинув, что цена как минимум в полтора раза превышает стоимость и повозок, и тягловых животных, решили все же продавать. Тем более что крестьяне, продавшие свои повозки барону еще до боя с их бывшим бароном, уже успели закупить и новых лошадей, и смастерить новые повозки, при этом оставшись в значительном барыше. Так что когда барон среди ночи, собрав жителей, предложил арендаторам продать свой транспорт, эти были первыми, что решили вновь нажиться на столь эксцентричном рыцаре.
Теперь Андрей уводил с войны, обернувшейся для него столь прибыльным делом, самое дорогое: более трех сотен мужчин, женщин, детей и стариков. Конечно, ценность последних была под вопросом, но оставить одних стариков было равносильно тому, чтобы обречь их на смерть, а это, как говорится, плохая реклама. Да, в экономическом плане это было невыгодно, но в морально-психологическом ценность этого поступка переоценить было трудно. Это в том, оставленном Андреем мире нередки были случаи, когда стариков чуть не выбрасывали на помойку, и таким удивить окружающих было трудно. Здесь такого не встретишь. Даже в голодные годы, когда продуктов вовсе не оставалось, стариков никогда не обделяли едой. Другое дело, что старики сами отрывали от себя последние крохи и отдавали их внукам, но делали это строго втайне от своих детей, угасали и уходили из жизни, выполнив свой последний долг перед своими потомками. Но чтобы обделить старика специально, руководствуясь даже желанием отдать больший кусок своим детям, – такого не было. Не те люди. Да, Андрей фактически вешал себе на шею бесполезный груз, но этот поступок должен был о многом сказать тем, кто теперь фактически ему принадлежал. Да и не мог он объективно поступить иначе: он так и не смог примкнуть к тому стаду, которое, позабыв обо всем, фактически поклонялось только зеленому богу Федеральной резервной системы США.
Переход дался тяжело. Люди были изнурены, хотя караван и двигался очень медленно, проходя в день едва ли пять-шесть миль, но тем не менее походная жизнь – это не прогулка перед сном.
Пограничное встретило своего барона ликованием, полоняне же восприняли поначалу это по-иному. А как они должны были воспринять воцарившуюся радость, если сами являлись лишь частью добычи, которую с таким ликованием сейчас встречали люди? Только позже, когда людей разобрали по домам, чтобы дать им отдохнуть, перевести дух и привести себя в порядок, им стало ясно, что радовались люди вовсе не полону, а именно возвращению барона, о тяжелом ранении которого все уже знали, и просто обрадовались, когда он въехал в село, самостоятельно восседая на своем коне, хоть и с перевязанной рукой, но все же со здоровым румянцем на лице.
Известно стало новым кабальным и о том, что сейчас спешно строились для них новые дома, ничем не уступавшие тем хоромам, в которые их привели местные жители. О том, что кабальные также жили весьма неплохо, а даже и куда лучше, нежели свободные арендаторы в других землях. Другое дело, что они все едино оставались кабальными, но небывалое дело: те, кто хорошо трудился, имели все шансы обрести свободу, и такие были – немного, но были. Одним словом, в конце тяжелого перехода, полного неизвестности, их ждали приятные вести – их новый хозяин был человеком строгим, но справедливым и заботливым.