Ермак

Алмазов Борис Александрович

Опираясь на грамоту, полученную от Ивана Грозного, дававшую им право основывать городки по Тоболу, срок которой истекал в 1594 году, они были готовы, как при захвате Камы, объявить земли пустыми, никому не принадлежащими и присвоить их себе. Вот тогда-то и стала всячески раздуваться та мысль, что рейд Ермака снаряжался и готовился исключительно Строгановыми, что без купцов казаки-воры и за Камень не пошли бы. Были подкуплены все сибирские воеводы. Купцы чувствовали себя господами и за Камнем, прибирая к рукам Кучумово наследство.

Но времена переменились, и в

Москве очень хорошо разбирались в сибирских делах. В 1588—1589 годах, как говорится, «подсели лутшие люди». Василий Сукин, а с ним и воевода Иван Мясной, и Данила Чулков...

На их места были присланы новые воеводы: Кольцов-Масальский, Лобанов-Ростовский, Михаил Ноздреватый. Эти крамол не чинили, потому понимали — денно и нощно за ними идет царский догляд. Опасались шкодить, опасались доносов, а пуще всего опасались казаков и служилых татар, коих в русских отрядах было много больше, чем стрельцов. А казаки-ер-маковцы были безупречны. Ни одна копейка, ни одна беличья шкурка не прилипла к их рукам. Точно Ермак отмолил у Господа это искушение от казаков.

Они шли и шли по Сибири. Срубили вместе с Иваном Нагим острожек на Лозьве, а дальше с воеводами Петром Горчаковым и Никифором Трахониотовым пошли бить ненавистного Аблыгерима, который продолжал «примучивать» местное население и чинить смуту в Пелымском царстве. Приказано было «Аблыгерима приманить и повесить за злодейства его, вместе со старшим сыном, племянниками и пятью-шестью злодеями, громившими Русь». Простой же народ — черных людей — не трогать. В наказе воеводам прямо писалось: «Черных людей всех обласкать и обнадежить, чтобы жили по своим юртам, платили ясак и приходили в город, ничего не опасаясь».

Все пункты наказа были казаками и служилыми татарами исполнены в точности. С падением Пелымского князя открылся скрываемый от Ермака короткий и удобный путь на Вешеру, Лозьву и Тавду. Поход закончился на Оби, где поставлен был городок Березов, а вместо старого Обского городка был поставлен Сургут.

В 1591 году со Строгановых опала была снята, им были возвращены городки и солеварни, но закабалить Сибирь им не удалось. Видя такую политику царской власти в Сибири, местные князьки и простые люди — вогуличи, остяки, татары — толпами шли принимать присягу.

Оставался непобежденным и непокоренным один хан Кучум. Его владения стремительно сужались, но власть у него еще была. Даже те волости, которые присягнули Царю, продолжали половину ясака отдавать в Москву, а половину Кучуму. Боялись! Знали, что затравленный, как раненый медведь, Кучум никого щадить не станет.

Старый хан изворачивался, как мог. Он тянул время, ожидая, когда его покровитель, могущественный владетель Бухары Абдуллах-хан разделается наконец с Хорезмом и пришлет войско в подмогу Кучуму.

Потому и слал в Москву грамоты Кучум, прося отпустить к нему плененного Маметкула и вернуть сибирский юрт, который-де хан будет блюсти под высокою царскою рукою.

Но в Москве не забыли убийства посла, не забыли измен Кучума, неоднократного нарушения им присяги Царю, помнили набеги на Пермские земли, а потому прекрасно понимали, зачем

Кучуму нужен лучший военачальник Сибири — Маметкул...

Было и другое — обласканный Царем Маметкул жил в Москве припеваючи и назад в ханские холопы не хотел. Он писал Кучуму, уговаривая его покориться. А когда на сторону Москвы перешел Чин-мурза Исупов, мать Маметкула уехала в Москву к сыну и была там с почетом встречена.

Кучуму никто не верил. Воеводе Елецкому был дан прямой приказ: хану-де «приказывать гладко и его оплашивать, покамест город не укрепится».

Город был построен в устье реки Тары, при ее впадении в Иртыш. В нем стоял полуторатысячный гарнизон, где кроме казаков было 500 сибирских татар на царской службе да 400 башкир из Уфы, Казани и Свияжска. Так что противу Кучума воевали его соплеменники, и даже те, кто прежде служил у него.

Кучум метался в поисках союзников. Он заключил договор с нарымским ханом Пегой Орды, Воней, который собирался разорить Сургут, но просчитался в другом своем дипломатическом шаге. Хотя стоит ли называть его дипломатическим? Конечно, военном!

Кучум поссорился с ногайским мурзой Авлином Мурзиным из-за пастбищ. Внук Кучума, сын Алея, пленил людей Мурзина. Никакие приказы Бухары вернуть людей и замириться для совместной войны с русскими не помогли.

А с юга подпирали кочевавшие в Европу калмыки. Они шли постоянно. И постоянно сталкивались с воинами Кучума. Сталкивались и побеждали. Войска Кучума разбегались: кто — к русским, кто — в ногаи, кто — в Казахскую орду.

Дальновидный и умный Борис Годунов, прекрасно информированный о бедственном положении Кучума, несколько раз предлагал Кучуму перейти на царскую службу.

Ему писал находившийся в почетном плену в Москве царевич Абдул-Хаир — сын Кучума. Он просил отца перейти на службу Москве, а в знак своих добрых намерений прислать аманатом одного из многочисленных своих сыновей — ему здесь-де «худа не будет, а станет лутше, как в Сибири».

Ему предлагали Маметкул и Абдул-Хаир поступить, как поступили они сами: нести в Москве службу и получить в удел города и волости. Или Царь «учинит его на Сибирском царстве, под высокой рукой Москвы». Была составлена от царского имени опасная грамота, для беспрепятственного приезда в Москву...

Но хан не сдавался. Свое последнее письмо он прислал воеводам, начав его высокомерно: «От вольного человека, от Царя, боярам — поклон!» Грамота сохранилась.

Но ее текст говорит о том, что о многих обещаниях Москвы он просто не знал, как не знал и об «опасной» царской грамоте. Он просил много меньше, чем обещал ему Царь, — не Сибирского ханства, а только волостей по Иртышу, населенных татарами.

От прежнего лютого Кучума не осталось и следа.

Истории было угодно провести удивительные параллели. Когда-то Кучум захватил караван с припасами, шедший из Бухары к Ермаку и ставший причиной гибели атамана. Теперь стрельцы захватили бухарский караван, шедший к Кучуму. Кучум просил вернуть ему только один вьюк с лекарствами: «Очи у меня больны, и с теми послы были зелия, да роспись тем зелиям...»