Ермак
Шрифт:
Послание Кучума внимательно читали. Держал его в руках и начавший уже седеть и еще сильнее ставший похожим на Ермака Черкас Александров.
— Ну, атаман, что думашь? — спросил его помощник татарского воеводы Андрей Воейков.
Молчаливый и неразговорчивый с воеводами, Черкас спросил:
— Где вьюк? Вернуть немедля!
— Я не про вьюк! Как думашь, пойдет воевать Кучумка Тарский городок?
— Ты бы пошел? — глядя прямо в глаза воеводы, спросил Черкас.
— Да ты что? Воев — нет! Сам-собою — старец!
— А я бы пошел! — сказал, круто поворачиваясь, Черкас и, уже протопав коваными сапогами по тесаным половицам атаманской избы, в дверях, повернувшись так, чтобы пролезли в дверь широченные плечи, добавил: — И Кучум-хан пойдет! Он — воин!
Воейков прикусил язык.
Следующим утром, собрав всех, кого можно было вывести из Тары, не обезоружив город, Воейков повел отряд в Барабинские степи, чтобы отыскать Кучума и упреждающим ударом разгромить его.
Кончался август 1598 года, со времени прихода отрядов Кольца и Ермака на Урал прошло ровно шестнадцать лет.
Вместе с Воейковым шел и голова Черкас Александров, ведший казаков и служилых татар. Всего в отряде было 400 человек.
Рассыпав казаков и татар на мелкие разъезды, Черкас приказал идти в подгляд и языков имати. Воейков следовал Черкасу по пятам, ведя ратных людей и обоз.
К вечеру привели языков. Черкас допрашивал их сам, без толмачей, по-татарски.
— Во, как лопочет! — удивлялись стрельцы.
— Дак у него все вой — татары, и жена татарка.
— Да он и сам татарин.
— Да не... Он — казак донской.
— А они что, не татары? Вольные-то казаки самые татары и есть! И энтого — то Иваном зовут, то Черкасом дразнят. А Черкас по-ихнему «военачальник» значит!
Стрельцы, постукивая повешенными на перевязях зарядцами, будто козы на водопое, чистили пищали, размеряли по зарядцам пороховой запас.
— Воеводитель он изрядный! Видать, его планида — черкасом-то быть!
Пленные показали, что Кучум кочует на Черных водах. При нем собраны 500 воинов и 50 бухарских торговых людей. Что он готовится к набегу на Тару и ждет подкреплений.
Скоро прискакала еще одна сторожа и доложила, что в двух днях пути от Кучума идет калмыцкая воинская орда в пять тысяч сабель.
— А куды идут и чо деять намерены, не ведомо.
Воеводы собрались на совет.
— Вот попали, дак попали! — говорил Воейков. — Тут не знаешь, куда и поворачиваться!
— А может, калмыки противу Кучума идут?
— Хорошо, когда противу Кучума, а ежели с ним на соединение? Вот они стакнутся, да на Тару! Мигом к ним воры всякие набегут, и станет их под острожком тыщ с десять! Вот тогда и завертимся.
— Чего ждать? — сказал Черкас. — Сейчас изгоном Кучума-хана брать надо! Ежели калмыки к нему идут, то до их подхода Кучума разбить...
— Разбить-то — погоди! Их небось нас больше на полторы сотни.
— Мы с Ермаком Тимофеичем с врагами
Иного выхода не было. И утром 20 августа, совершив ночной марш, московская рать вступила в бой с воинами Кучума. Злая сеча шла до полудня, когда наконец кучумляне не устояли и начали отступать. Казаки изрубили бегущих 150 человек, в бою полегло 150 человек ханской гвардии, погибли брат и двое внуков Кучума, 6 князей, 15 мурз. В плен попали 5 младших сыновей хана, 50 телохранителей Кучума, 5 высших сановников и даже 8 цариц гарема.
Однако самого Кучума ни среди пленных, ни среди убитых не было. Говорили, будто он в Оби-реке утоп.
— Нет! — сказал Черкас. — Не может того быть. Это Ермак Тимофеевич утонул, а этот дед выплывет.
— Не пойму я тебя! — говорил ему Андрей Воейков. — То ты Кучума жалеешь, то ты его ненавидишь...
— Я и сам себя не пойму, — отвечал Черкас. — И растолковать мне некому.
Воейков плавал по Оби на плотах, искал след Ку-чумов, но нигде его не нашел.
А Кучум с тридцатью воинами вернулся на место сражения и два дня хоронил убитых. По сопкам маячили казаки, но хоронить не мешали и войска не приводили.
Калмыцкая орда растворилась в бескрайних Барабинских степях.
Осенью татарские воеводы, прослышав, что Кучум жив, опять послали ему грамоту с приглашением поступить на государеву службу, обещая вернуть жен, детей и дать жалование. Но при Кучуме не осталось ни одного писца, потому он велел передать устно:
— Не поехал я ко Государю по государевой грамоте, своею волею, когда совсем цел был, а ныне мне ко Государю ехать не по что. Я нынче стал глух и слеп и безо всякого живота.
— Все! — сказал Воейков. — Победили мы Кучума. Отняли у него царство Сибирское!
— У одного отняли, да другим отдали... — сказал Черкас. И, пойдя на берег реки, присел там на корточки и стал бросать камушки, пуская блинчики по воде.
Там и нашел его все еще крепкий Гаврила Ильин.
— А меня аж за сердце схватило! — говорил он, обнимая Черкаса. — До чего ж ты на Ермака Тимофеевича стал похож. Это ж надо такое сходство иметь! Будто вновь Ермак воротился.
— Ермак бы воротился, да на художество нонешнее глянул — еще неизвестно, что бы сказал, — грустно ответил Черкас.
— Да нет! — возразил Гаврила. — Жизнь-то здеся стала не в пример как лучше. И народ сюды, в Сибирь, валом валит, потому — и воля, и простор, и утеснений меньше. С Кучумовым-то правлением не сравнить — кого хошь спроси...
— Я не про то. Мы ж страну Беловодье искали... А вот, не она это! Не она!
— Может, кто и сыщет?
— Навряд... Не в миру она. Не в земном миру, — вздохнул Черкас. — Ермак что-то такое знал, что для нас сокрыто, — потому и до последнего светел душою был. А мы все — в тоске.