Ермак
Шрифт:
Казаки ворвались в улус со всех сторон. Несколько коней упало, споткнувшись о растянутые между юртами арканы.
Из распахнутых дверей погреба-землянки в казаков летели болты. Конопатый казачишка ужом прополз меж сугробов и сыпанул рубленым свинцом с пяти шагов. Сноп огня вымел всех в землянке.
Мужчин с поднятыми руками согнали на майдан. Казаки шарили по юртам, ища спрятавшихся воинов. Деловито лезли в амбары.
— Братцы! — крикнул совсем молодой казачок, ныряя в амбар. — Зерно! Жито! Ей-Бо, жито!
Хлебу радовались
— А ну-ко! — вдруг вмешался в грабеж вроде бы тихий и покорный батюшка. — А ну-ко брось тащить! Хватит!
— Так ведь зерно же!
— Хватит! — топнул ногой священник. — Тут бабы, ребятишки! Им чем жить?
Казак попробовал проскочить мимо священника, но тот преградил дорогу:
— Прокляну!
Казак покорно поволок мешок обратно.
— Мы не грабить ехали, а ясак брать! — наставительно сказал попик. — По военному времени берите половину, как мы сами в художестве, а сверх того — не моги!
Мещеряк по-татарски сказал, что отныне здесь власть Царя Московского. И на улус положен ясак. И взимать его будут каждый год два раза...
— Будь проклята твоя мать! — крикнул какой-то татарин с грязной повязкой на лбу. — Мы, мусульмане, никакого ясака не платим! Мы — воины! И, дай срок, мы перегрызем вам горло!
— Ишь ты, храбрый какой! — сказал Мещеряк, поворачиваясь к нему всем корпусом. — А это у тебя, — указал на повязку, — с Абалака метка? Это ты наших казаков убивал?
И, словно нехотя, ткнул татарина саблей. Заголосили бабы. Два татарина, выхватив мясные ножи, кинулись на казаков. Захрястали бердыши, превращая людей в кровавые туши.
— Зажигай каждую третью юрту! — закричал Мещеряк.
Остяки, стоя в стороне, испуганно наблюдали за расправой. Но когда тяжело груженный обоз отъехал от разоренного улуса, удовлетворенно сказали:
— Это их верхние люди наказали! Они лесных людей в полон угоняют, женок насилуют, все отбирают и над мужчинами стыдное делают. Вот так ножом отрежут и «алла» петь заставляют. А кто убегает, того ловят и убивают. Их верхние люди наказали...
Пан же, глядя на пылающие юрты, мечущихся между ними женщин, на трупы, валяющиеся на снегу, грустно сказал:
— Грозной ты, однако! — и, вздохнув, добавил: — Ермак бы так делать не стал.
— Ермак! — огрызнулся Мещеряк. — Ермак с добротою своею с голоду пухнет!
Священник сидел на мешках с хлебом и, закрыв глаза, читал покаянную молитву.
— Не будет вам от Господа прощения! — сказал он кротко. — Нельзя так!
— Знаешь что, батяня! — ответил ему Пан. — Катись-ко ты назад, в Кашлык! Без тебя тошно!
Трое саней, груженные мешками с зерном, медленно поползли назад, в лагерь. Впереди на собачьей упряжке ехал остяк. Двое казаков с саблями и арбалетами шли на лыжах за санями, да торчала на мешках согбенная фигура священника. Отряд же налегке пошел дальше,
Кровавая расправа над непокорным улусом сделала свое дело. В следующих татарских деревнях жители молча выносили меха, зерно, мед. Казаки, отводя глаза, грузили все это на сани, по юртам не лазали и выдавали бирки об уплате ясака.
Отправляемые в Кашлык припасы никто не отнимал, но татары глядели на казаков, не скрывая ненависти.
— Истинно — волки! — вздыхал Пан. — Аж глаза в зелень отдают! Только огня и боятся. А вот как кончится у нас огонек, чего будет?
Казаки ежились в санях:
— Страх! Разорвут! Истинный Бог — разорвут!
— А нам с ними родниться неча! Враги — они и есть враги! — говорил Мещеряк.
— Каки они тебе враги! — сказал Пан. — Ты — сам татарин! Ты ж с ними одного корня!
— Ну и что? Да хужее нет врагов, как меж родней!
— То-то и беда! Чего-то не то мы творим! Сами волю добываем, а тут людей неволим!
— Какие они тебе люди! — ярился Мещеряк. — Это враги наши!
— Однако и они по образу Божию сотворены... Стало быть, для чего-то и они родились?
— Это Бог тебя в вере испытывает!
— Какая там вера! Грабеж, да и все!
— Не грабеж, а ясак государев. Мы и так по закону берем, а не как Бог на душу положит! А ты что, караваны не грабил на Волге-то?
— В караванах все — от избытка! — вздыхал Пан. — А так, кусок последний изо рта! Тошно мне еие творить.
— Держава завсегда на крови стоит!
— Вот я и тикал из энтой державы-то! Будь она проклята!
— А мне что, татар примучивать в радость?! — не ныдержал наконец Мещеряк. — Ты что, сам не понимаешь — их больше, а мы в художестве! Тут ведь либо мы их, либо они нас!
— То-то и оно... А не по душе это мне, не по совести!
Однако и Пан ясак отбирал прилежно и всякого, кто встречал казаков с оружием, валил наземь либо огненным боем, либо саблей бестрепетно. Ничего не поделаешь — война!
— Не об том ты думаешь! — говорил Мещеряк. — Ты думай о том, что мы своим в Кашлыке, что вовсе от голода помирают, жизни спасем!
— Кабы я так не думал, — вздыхал Пан, — давно бы в прорубь не то на пики татарские кинулся!
Через две недели вышли из пояса татарских улусов, и жизнь пошла совсем другая.
Шайтанщики
Остяки сбирались навстречу казакам толпами. Разодетые в самые лучшие одежды, они били в бубны, пели, танцевали...
Мещеряк выходил перед ними без оружия. Доставал пергаментный свиток, на котором было невесть что написано, — свиток остался от попика, он его позабыл, когда возвращался к Ермаку в лагерь. Среди казаков прочитать его никто не мог — все были неграмотны. Но, подражая государеву дьяку, Мещеряк «читал» нараспев, а какой-нибудь шустрый толмач из остяков переводил: