Ермак
Шрифт:
— Мудро... — словно вслух подумал Мещеряк. — А кто нам свои? Ты про судьбу как сказал? Кисмет.
И засмеялся мелко-весело.
— Нет у нас своих! — сказал Пан. — А под цареву руку идти придется! Никуда не денешься.
— Да что вы про эту руку цареву знаете? — чуть не плача, закричал Кольцо. — Сколь она тяжка бывает?
— Это я-то не знаю? — усмехнулся Ермак.
Кольцо осекся.
— Ну так что, господа атаманы, — сказал Ермак, принимая тон атаманский. — Как решим? Ты, Черкас?
Деваться
Пан?
— Да мы из этой руки и не выходили. За горло держит, везде находит. Идти.
— Мещеряк?
Как служивыми были, так, видать, служивыми м помирать. Идти.
— Кольцо?
— Деваться некуда, а решить не могу... Как на Кругу казаки скажут.
Вот и ладно, — прихлопнул ладонью по столу Ермак. — У самого душа кричит. Как понаедут бояре, воеводы... И то, не больно им сюда охота: был бы тут мед сладкий, давно бы налетели... А вишь ты — нету.
Атаманы замолчали, словно сегодня в братскую могилу положили не только лучших своих, но и волю свою...
— Идите мойтесь, — сказал, просовываясь в дверь землянки, Старец. — Казаки баню вздули, хоть кровь-го ототрите. Сидите тута, как мясники... Ироды! И с завтрева — двухнедельный пост.
— Кабы только двухнедельный! — сверкнул зубами Ермак.
Парились долго, хлестали друг друга и сами себя вениками. Выскакивали в лунную ночь в сугробах валяться.
За лесом выли волки, сбежавшиеся на место сечи.
— Кто в Москву-то поедет? — спросил, сидя на полке, Кольцо.
— Хоть бы и ты, — сказал Ермак.
— Мне нельзя, — серьезно ответил Кольцо. — За-виноватят меня тамо...
— Да ты с такой казной едешь — любые вины простят, — одобрил его Ермак.
— В том моя вина, что и вины-то моей нет! — сказал Кольцо. — У них там в Москве семь пятниц на неделе, не соследишь...
— Да все простят, еще наградят.
— Знаем мы награды царские: два столба с перекладиной.
— Это ты караван, что ли, вспомнил? Да уж про него забыли все.
— Да какой караван... — махнул рукой Кольцо.
– Я виноват уж тем, что родился...
И осекся атаман, словно самому себе боялся проговориться.
Хотел Ермак сказать-спросить: «В том твоя вина, что, казаки бают, ты боярский сын Колычев? Боярину Колычеву чуть не племенник?» — да не стал.
Не заведено у казаков было родову выпытывать. Сказал человек — слушай да молчи, а не сказал — не спрашивай. Стало быть, и знать-то тебе не надобно. Меньше будешь знать — слаще станешь спать...
Под цареву руку
В лютую январскую стужу два укутанных в меха казака скрипели торбазами, стоя у пушек в карауле. С вала, окружавшего укрепление,
— Вона, — сказал один, — какие-то лесные едут!
— Видать, дальние! На собаках, — поглядев из-под руки на еле заметные точки, сказал второй. — Пойтить шумнуть атаманов. Пущай встречают. Може, оленины привезли.
— Мне энта оленина уже поперек горла. Я бы хлебца горячего поел. Репы пареной!
— А мне хоть бы и век их не было. Мясо есть, рыба есть — чего еще?
— Дак ты басурман чистый! — беззлобно сказал тосковавший по хлебу, видать беглый из Руси, казак и пошел к землянке, где жили атаманы. Первым выскочил из снежного холма, в который превратилось жилище, Пан, побежал в узком коридоре сугробов на нал. За ним вышел Кольцо. От соседней землянки — Мещеряк.
Весть о гостях подняла казаков. Они выскакивали Из тьмы и духоты землянок на мороз, ежились, поплотнее запахиваясь в дохи.
— На улице пищаль-то поставил, — досказывал какую-то историю молодой казачишка. — Воды попил, назад выхожу, а рука-то мокрая как есть, я за ствол-то схватился да и примерз. Еле отодрал.
— Не! — смеясь, отвечал другой. — Я ученый. Я ишо мальчонкой на морозе топор лизнул! Брательник меня подначил...
— Гля, робяты, тащат кого-то!
Шустрые коротенькие люди, похожие на треухих медведей, положили собак на снег и подняли из нарт, как колоду, укутанного человека.
— Казак! — ахнул кто-то. — Эх ты, отмороженный весь! Станичники! Тащите его в баню, оттирать станем... Ох ты, Господи...
Казаки захлопотали, засуетились. Понесли еле живого гостя в баню раздевать.
— Атамана! — шепнул черными губами казак.
– Атамана мне!
Атаманы собрались все, набились в тесную баньку. Ермак, возившийся в конюшнях, где оберегались пуще глазу немногие взятые в Кашлыке кони, прибежал последним.
Привезенный остяками казак был страшен. Совершенно распухшее лицо было черным, и, кто это, догадаться было невозможно.
— Кто ты? — спрашивали его. — Сам пришел или послан?..
С трудом удерживая сознание, он ответил:
— Казак городовой сотни... Послали нас впятером... Все пали.
— Кто послал? С чем?
— Послал сотник... Ему-де тиун Стронов сказал: «Беда! Упреди казаков во Сибири»...
Атаманы было загудели: «Какая беда?»
— Тихо! — рявкнул Кольцо. — Сам сказывает. За тем шел.
Обмороженный стал рассказывать, почасту останавливаясь:
— Как вы ушли... В тот же день, первого сентября, приступил Алей-хан к Чердыни. Едва Чердынь отсго ялася!