Ермак
Шрифт:
— Нет у нас возвратного пути. Один только — чрез реку.
— А если не удержимся?
— Псы скулят, а не люди. Если есть силы бежать, кто поверит, что их не осталось, чтобы драться?
Казачий круг постепенно успокаивался. В разговорах появилось размышление.
— Да, как возьмешь эту чертову крепость? Татарьев тьма, доспешны они, сказывают, у них даже пушки есть.
— Это уже мое атаманское дело, как взять. Доспехов и у нас прибавилось. А пушки, — Ермак усмехнулся, — пушки
По кругу потек веселый говор.
— Только… — возвысил голос Ермак… — Только еще раз объявляю: как повоюем ханский город — бедный люд не забижать. Коли озлобим мы его — не удержаться нам в Сибири. Помните, только тот, кто за Кучума стоит, наши супротивники.
— И я — за то, чтоб в Кашлыке зимовать, — вскочил в круг Заворихин. — Только, спрашиваю, что это за жизнь будет? Девок атаман трогать запрещает. И черных людишек трясти не велит. А много ль тогда в Сибири добычи возьмешь?
Возник и покатился ропот.
— Я к тому, — надрывался Заворихин, — что мурз да князей всяких, что за Кучума стоят, в Сибири немного, а черных — тьма-тьмущая. За Кучума они али нет, а до дюжине шкурок с каждого — и всем по ноздри хватит, и вам, и хозяевам вашим, Строгановым, которые сюда снарядили вас.
Ермак хмуро слушает Заворихина.
— Я, казаки, — не казак. Но давненько уже сомнения меня берут: че это атаман такой добрый к иноземцам? И откуда друзья тут старые у него? Вогул Игичей вон, к примеру. Не со здешних ли ты мест, Ермак Тимофеич?
— Со здешних! — Ермак выдернул саблю, с размаха воткнул ее в землю перед собой.
Снова притих круг.
— Со здешних я почти мест, казаки. И Строгановы мне давние знакомцы. Знаю, что они за люди, а потому не признаю их хозяевами над собой.
Загудел круг, как потревоженный улей.
— А кого же признаешь? — с издевкой промолвил Заворихин.
— Никого! Мы, казаки, — люди вольные.
— Слава Ермаку-у! — взорвался круг.
— Слава-а! — полетели в воздух шапки.
— Даешь Кашлык!
— Веди, атаман!
Под эти крики Мелентий стукнул каблуками и, разбрызгивая грязь, пошел в пляс под частую песню.
…Было хмурое серое утро. Струги почти вплотную пересекали Иртыш. Еле шевелили веслами, чтоб не шуметь. Ермак стоял под знаменем Спаса на ертуальном струге. Рядом с ним взволнованно вглядывались в приближающийся темный яр Иван Кольцо, Никита Пан, Мещеряк.
По кромке яра вихрились быстрые клубы пыли: татарские уланы проносились вдоль обрыва. Толпы пеших ордынцев, остяков, вогулов ждали на горе приближения стругов.
За ними, еще выше, белели шатры, высоко развевалось знамя Кучума.
Струги все ближе и ближе
Татары сверху разглядывали казачью дружину. Они видели ее малочисленность и выкрикивали бранные слова.
Полетели первые стрелы. На них были привязаны дохлые мыши, баранья требуха.
В молчании подплывали казаки к кучумовскому берегу.
Стрелы все более частым дождем осыпали струги. Тугими ударами они падали в темную рябь Иртыша, с лязгом били казачьи кольчуги, ломались о щиты. Одного казака ударило стрелой в грудь, и на жупане заалела кровь. Он вырвал стрелу и ладонью прикрыл рану.
— Погодь, дай только добраться! — прохрипел он.
Лицо его побледнело, борода взмокла от пота, такая была боль.
И в этот момент зазвучал призывный голос Ермака.
— Бей супостата!
Пищальники дали дружный залп по орде.
Кузьмич поднес смоляной фитиль к заряду. Почти мгновенно пушка изрыгнула пламя. Струг качнулся.
На соседних стругах отозвались другие пушки.
Пороховой дым окутал струги.
И разом дрогнула земля, с отвесов яра заклубилась пыль, смешавшаяся с пороховым дыбом.
Выставив впереди себя огромные, в человеческий рост луки, татары беспрестанно посылали тысячи стрел.
Струги напоминали сейчас огромных ежей.
И вновь раздался с них пушечный и пищальный залп.
Гребцы еще раз взмахнули веслами, и струги уперлись в берег.
Без раздумья казаки прыгали в мелкую воду и выбегали на узенькую ленточку плоского побережья, над которой возвышалась неприступно укрепленная крепость.
А в донском селении Алена и Мария гадали на зеркалах.
…И вдруг в одном из зеркал явственно обозначился всадник в шлеме и в панцире.
С криком схватила Алена зеркало, но изображение исчезло.
— Ермолай! Он живой! — убеждала Алена Марию. — Я его видела, он жив!
— И я видела, — успокоила ее Мария. — Чего ему сделается…
Ермак, точно в таком же одеянии, как привиделось Алене, показывает атаманам на завал, из-за которого летят стрелы.
Мимо Ермака казаки тащат пушки, снятые со стругов.
— Эх, живьем бы взять Кучумку, и делу конец! — горячо сказал Александров.