Есенин
Шрифт:
— Знакомьтесь. Миклашевский! — представила она бывшего своего мужа и добавила: — Отец моего ребенка… А это Сергей Есенин! — виновато глянула она на Сергея.
— И этим все сказано! — Миклашевский протянул Есенину руку. — Миклашевский! Как Гутя сказала: отец ее ребенка, — сострил он, высокомерно глядя на Есенина.
— И этим все сказано! — осадил его Есенин, с силой сдавив ему руку. Миклашевский сморщился от боли.
— Сева, иди сюда! — позвал Николай Павлович, пытаясь разрядить обстановку и избежать скандала, который неминуемо состоялся бы, будь Есенин пьян. — Давай выпьем за успех твоей… за успех нашей… — поправился он, увидев подходящего к столу Есенина, — нашей несравненной Августы Леонидовны! Ура!
Есенин сам налил себе полный стакан вина.
— За вас, мадам
Есенин всегда хорошо читал свои стихи, но в этот раз всем присутствующим стало страшно. Он читал с таким откровением, будто никого не было вокруг — только он и она, его любовь, его заметавшийся «пожар голубой»!
В наступившей тишине Есенин стоял одинокий, неприкаянный и горящим взглядом звал любимую с собой «хоть в свои, хоть в чужие дали». Августа видела, как ему плохо, трудно, и ей казалось, что она сможет, забыв про все на свете, пойти за ним… Но прошла минута томительного ожидания, а она не двинулась с места, просто не смогла этого сделать. Что-то в ее душе было сломано навсегда!
Есенин понял это. Он оглядел всех с грустной улыбкой, словно извиняясь за свою несдержанность, и, виновато опустив голову, молча вышел.
Глава 3
ПОМОЛВКА С СОФЬЕЙ ТОЛСТОЙ
Анна Абрамовна Берзинь, высокая, сухощавая миловидная женщина лет тридцати пяти, занимала высокий пост в Госиздате.
Часто встречаясь по литературным делам с Есениным, она, как и многие другие женщины, окружавшие его, не избежала есенинских чар. С пылкой страстью одинокой женщины, изголодавшейся по мужской ласке, она отдалась ему, когда он проводил ее домой после какой-то вечеринки. Но эта близость не переросла у Есенина в настоящее чувство, чего нельзя было сказать про Берзинь. Под внешним деловым видом партийного работника таилась простая баба со всеми ее инстинктами. На правах друга она принимала активное участие в его жизни: помогала ему в издательских делах и по мере возможности уберегала от скандалов. В глубине души она надеялась, что когда-нибудь у них сложатся серьезные отношения, хотя бы в знак благодарности. Бениславскую она в расчет не брала. Анна была твердо уверена: Есенин хотя и жил у Галины и был с ней близок,
В комнате за столом она увидела большую компанию родственников и друзей Есенина. Никто не обратил на нее внимания, все смотрели на баянистов, исполняющих какую-то фугу Баха. Когда оглушительно прозвучал последний аккорд, Есенин, повернувшись, увидел стоящую в дверях Берзинь.
— Анна Абрамовна! Аня! — пьяно закричал он. — Что так поздно?!
— Лучше поздно, чем никогда!.. — весело ответила Берзинь.
— Сказала девушка, садясь на карандаш! — завершил Есенин известный анекдот и протянул ей руку. — Проходи, Анечка, садись!
— На карандаш? — поинтересовалась Берзинь, нисколько не смущаясь.
Гости были по большей части хмельны, а потому всем понравилась ее острота. Есенин зааплодировал:
— Браво, Аня. Люблю смелых женщин!
Пильняк подвинулся, приглашая ее сесть рядом:
— Анна Абрамовна, прошу сюда! Вот, знакомьтесь, Софья Толстая, без пяти минут Толстая-Есенина… или наоборот… в общем, черт их разберет! — сострил он, представляя ей Софью Толстую. Женщины оценивающе поглядели друг на друга и сдержанно улыбнулись. Берзинь налили «штрафную». Она чуть-чуть пригубила и, поставив рюмку на стол, вопросительно и с укором посмотрела на Есенина.
— Да, Аня! Такие дела! — улыбнулся он виновато. — Э-э-эх! Мать ее не замать! — махнул он рукой. — Давай, ребята, мою «Тальянку», — обратился он к баянистам. — Я их, Аня, из театра Мейерхольда пригласил. Ты послушай, какая мощь, орган настоящий! Ну давай, мужики!.. Катька, Илья, запевайте!
Катя с Ильей послушно запели:
Над окошком месяц. Под окошком ветер. Облетевший тополь серебрист и светел.Есенин махнул баянистам рукой, и те широко развели меха своих баянов. Рев и стон! Все подхватили:
Дальний плач тальянки, голос одинокий — И такой родимый, и такой далекий.И снова одни Катя с Ильей на два голоса:
Плачет и смеется песня лиховая. Где ты, моя липа, липа вековая?Есенин вскочил и, жестом заставив всех замолчать, один пропел срывающимся голосом:
Я и сам когда-то в праздник спозаранку Выходил к любимой, развернув тальянку. А теперь я милой ничего не значу. Под чужую песню и смеюсь и плачу.Слезы градом полились из глаз его. Когда все хором пропели:
Дальний плач тальянки, голос одинокий — И такой родимый, и такой далекий, —Есенин взял со стола бутылку, подошел к баянистам:
— Где ваши стаканы? Выпьем! Спасибо, братцы! Вот это да! Вот это Русь! — Лицо его побледнело. Когда баянисты выпили и стали закусывать, Есенин взял у одного из них баян и стал на слух подбирать мелодию, напевая: «Клен ты мой опавший… клен заледенелый…»
Он закрыл глаза, покачиваясь в такт мелодии.
— Вы действительно собираетесь за него замуж? — спросила Берзинь, наклонившись к Софье Толстой.
— Да, у нас вопрос решен, — ответила Софья, глядя ей прямо в глаза.
— А это, — кивнула Анна на Есенина, — вас это не шокирует? Вы же видите, он совсем невменяемый, когда пьяный. Его в больницу надо положить, а не… — «в постель с собой», — подумала она.
— Я уверена, что мне удастся удержать его от пьянства, — ответила Софья очень спокойно.