Есенин
Шрифт:
— Я давно мечтал побывать на родине Шота Руставели и, если вы уделите мне внимание, оторвавшись от ваших партийных дел, буду рад вашей опеке надо мной, батоно Вардин, — попросил Есенин, с неподдельной искренностью глядя на Вардина.
— Всенепременно, батоно Сергей! — Они, засмеявшись, ударили друг другу по руке.
В дверь постучали. На пороге стоял проводник в белой льняной куртке, надетой поверх формы. В одной руке он держал большой поднос, покрытый белой салфеткой, под которой угадывались бутылки и бокалы, а в другой — корзину с фруктами. Аккуратно поставив поднос на столик, он эффектно снял салфетку. Есенин ахнул:
— Вах! Вах! Вах! — произнес Есенин с грузинским акцентом, невольно сглатывая слюну. Довольный произведенный эффектом Вардин заметил:
— Только хотел бы уберечь вас, батоно Сергей, от нашего кавказского гостеприимства! Вина здесь прекрасные, пьются легко, но потом очень тяжело… И бойтесь чачи, Сергей, особенно чачи. — Он постучал по горлышку глиняного кувшина. — Прошу! Перекусим слегка перед сном. Сакартвело!!
Когда потом в Москве Есенина спрашивали про его поездку в Грузию, он шутливо отвечал: «Сакартвело! Ничего не помню — сплошное застолье!»
В принципе, так оно и было: сразу же в день приезда в честь гостя, знаменитого поэта Есенина, собрались за столом, уставленным вином и всевозможными грузинскими кушаньями, молодые талантливые поэты Грузии: Паоло Яшвили, Тициан Табидзе, Георгий Леонидзе. Вардин, сидящий на правах хозяина во главе стола, запел грузинскую застольную, и поэты подхватили. Есенин, расположившись между Паоло Яшвили и Табидзе, поглядывал то на одного, то на другого обретенного друга, с восторгом слушая грузинское многоголосье. Веселье продолжалось далеко за полночь. Когда песня кончилась, Есенин захлопал в ладоши:
— Браво! Ничего подобного раньше не слышал, братцы! — Он обнял за плечи сидящих рядом поэтов. Паоло Яшвили встал и поднял бокал:
— Я хочу выпить этот бокал вина за моего нового друга, великого поэта России, солнечный цвет волос которого сейчас освещает наше полночное застолье! Пусть душа его будет всегда чиста и светла, как и его глаза! За моего друга, Сергея Есенина! Сергей, друг, мой дом — твой дом! Твои враги — мои враги! — Он выпил до дна и запел:
Если прохожий к тебе зашел, «Цоликаури» поставь на стол. Если ты выпил и загрустил, Ты не мужчина, не грузин!Все подхватили: «Ты не мужчина, не грузин!..»
А Паоло продолжил чистым звонким голосом:
Гостю барашка скорей зарежь. Пей, дорогой гость, пей и ешь! «Цоликаури» кипит в крови. Будем гулять мы до зари!И все пропели последнюю строчку: «Будем гулять мы до зари!»
Табидзе выскочил из-за стола с криком «асса!» и пустился в пляс. Музыканты подхватили:
— Асса, Тициан! Асса!
Есенин тоже вместе со всеми хлопал в такт музыке и азартно кричал:
— Давай, Тициан! Браво, друг! Жги-и-и!! Давай! Эх, ма!
— И ты тоже пляши, Сергей! — крикнул ему Вардин.
— А удобно? — спросил Есенин.
— Ты гость, тебе все можно!
И Есенин не утерпел. Он выскочил в круг перед Табидзе и, размахивая руками, перебирая ногами, стал ловко подражать ему. Все одобрительно засмеялись.
— Асса! Асса! Давай, Сергей! — подбадривали они Есенина. — Не уступай Сакартвело, Есенин!
Закончив танец, оба поэта троекратно обнялись, похлопывая друг друга по спине:
— Браво, Есенин! Ты настоящий джигит! — радовался Тициан.
— От джигита слышу! Спасибо, брат! Хочу сказать тост, можно? — обратился он к Вардину, и тот постучал ножом по бокалу, прося тишины.
Когда вино было налито, Есенин поднял бокал:
— Дорогие друзья, братья! Я хочу выпить за великую и прекрасную Грузию, за ее гордый и смелый народ! За его гениальных поэтов и художников! За его красивые песни, за его доброту и гостеприимство! За вас, мои друзья! — обратился он к каждому. — Паоло! Тициан! Георгий! Илларион Виссарионович! За вас! — Он выпил и перевернул бокал, показывая, что не оставил ни капли.
В ответ все воскликнули: «За Есенина! За великую Россию!» — и, выпив, разбили свои бокалы, побросав их на пол:
— На счастье! На счастье! На счастье!
Странное дело: в Москве, выпивая бутылку вина, Есенин быстро хмелел, становился мрачным и агрессивным. Любой косой взгляд, любое замечание в его адрес вызывали в нем бешенство, и любое застолье в конце концов заканчивалось скандалом: дракой, битьем посуды и стекол… Видимо, атмосфера злобы и зависти, витавшая вокруг него, делала свое черное дело: свора лицемеров и откровенных провокаторов, следовавших за ним повсюду, постоянно бередила его душевные раны, вынуждая ненавидеть эту шайку недочеловеков. Здесь же, среди своих грузинских собратьев — вольных поэтов, он не чувствовал ни зависти, ни высокомерия с их стороны. Только восторг и дружеская забота, и самое главное — искренность! Постоянное внимание к нему участников застолья, а может, и обилие стихов, прочитанных в эту ночь, не давало ему пьянеть, потому что Есенин всегда трезвел, когда читал их. Есенин выдержал все тосты своих новых друзей и оставался на ногах, чем вызвал у них немалое уважение.
Ранним утром поэты, слегка пошатываясь, уселись в пролетку и тронулись по Тифлису. Яркое южное солнце вставало из-за гор. Дворники длинными метлами сметали опавшие листья с булыжной мостовой. Женщины с бидонами за плечами кричали протяжно: «Мацо-о-они, мацо-о-они!» Голуби стаями взмывали в небо.
Задремавший было Есенин спросил, поглядев по сторонам хмельным взглядом:
— Куда мы теперь?
— В Ортачалы, друг! Хаши будем кушать!
При упоминании о еде Есенина замутило:
— Какие хаши, и так тяжело! О-о-о! Того гляди, пузо лопнет!
Табидзе, который тоже чувствовал себя не лучше, произнес торжественно:
— Дорогой, хаши — лучшее средство от похмелья! Покушаешь хаши — как рукой все снимет! Верно говорю, Паоло?
— Верно, верно! — мрачно отозвался тот. — Только скорей бы! Что он тащится, как каракатица!
— Эй! — толкнул Табидзе извозчика в спину. — Tы что, вай ме, заснул? Не видишь, кого везешь? Гони быстро в Ортачалы! А то рэзать будем, рэзать! — Он схватился за кинжал. Извозчик испугался и стал нахлестывать лошадь, но та лишь раздраженно отмахивалась хвостом и не прибавила ни шагу. Все добродушно рассмеялись.