Есенин
Шрифт:
— Сержант, как пройти в архив революции? — спросил Хлысталов.
— По этой лестнице на второй этаж, потом по коридору и вниз в подвал, товарищ полковник, — и вслед добавил: — Можно на лифте.
Хлысталов, не останавливаясь, спросил:
— Архивистка, с голосом таким звонким… забыл, как зовут, не подскажешь?
Сержант добродушно рассмеялся:
— Ленка ее зовут. Простите, Лена Котова. У нее одной такой голос.
— Нравится? — Хлысталов остановился у лифта и нажал кнопку вызова.
— Ленка? — смутился сержант.
— Голос! —
Спустившись в архив, Хлысталов открыл дверь и лицом к лицу столкнулся с симпатичной девушкой в очках, с большими наивно-чистыми голубыми глазами и фигурой подростка.
— Ну, здравствуйте, Лена Котова. Я Хлысталов… с Петровки.
Лена, оглядевшись по сторонам, с видом заговорщика прошептала:
— Это я вам звонила. Здравствуйте, Эдуард Александрович.
Хлысталов, также понизив голос, сказал, глядя на бесконечные ряды стеллажей:
— Елена Прекрасная! Командуйте. Я в вашем подчинении.
Услышав такое сравнение, Лена широко улыбнулась и непроизвольно сняла очки. Сильно близорукие глаза выдали ее — беззащитную и бесхитростную, но в то же время чувствовался во взгляде характер, способный на отчаянный поступок.
— Леночка, будьте моей Ариадной в этом лабиринте стеллажей! Помогите в моем розыске. И потом, мы что, так и будем шептаться, как революционеры-подпольщики?
Лена засмеялась, указала пальцем на свое ушко и взглядом показала: вокруг уши! Надела очки и звонко спросила:
— Что вас интересует, товарищ полковник?
Хлысталов подхватил ее официальный тон.
— Мне хотелось узнать, нет ли у вас в архиве каких-либо документов, касающихся Сергея Есенина. Если можно, конечно.
Лена поманила за собой Хлысталова.
— Ну что ж, давайте будем рыться. Может, что и отыщем. Вас какое время интересует? Какие года?
— Да с семнадцатого-восемнадцатого годов, как свершилась революция. Но только не то, что в учебниках, пожалуйста.
— Ой! Я столько знаю. Столько читала тут! Я считаю, вам необходим краткий экскурс в историю, без которого не разобраться в страшной обстановке тех дней и месте Есенина в них.
— Вы любите Есенина? — спросил Хлысталов. — Его поэзию?
— Как его можно не любить? — возбужденно ответила вопросом на вопрос Лена. — Обожаю! Но об этом потом. А сейчас то, чего не было ни в каких учебниках, возможно, и не будет… Хотя кто знает. Все таинственное, секретное должно быть постигнуто, разгадано. Более того, человек не успокаивается до тех пор, пока волнующая его тайна не раскроется ему до конца. Такова природа человека.
— Полностью согласен с вами. Где вы учились?
— Я закончила историко-архивный. — И, смутившись, добавила: — Это начало моей диссертации, которая никогда не будет достоянием гласности. Можно я продолжу, Эдуард Александрович?
— Да, да, Леночка, только нельзя ли мне стульчик? При моем возрасте и росте трудно, знаете ли.
— Конечно, конечно, — спохватилась Леночка,
— Спасибо. Ну, я слушаю вашу диссертацию.
Лена опять сняла очки и начала восторженно, как на экзамене по истории.
— Седьмого ноября тысяча девятьсот семнадцатого года сравнительно небольшая кучка революционеров, поддержанная из-за рубежа врагами России оружием и деньгами, свергла Временное правительство и захватила власть в стране. Затем разогнали Учредительное собрание. Ленин сказал: «Морали в политике нет, а есть только целесообразность».
Чтобы удержаться у власти, большевики срочно создают карательные органы. Седьмого декабря тысяча девятьсот семнадцатого года Совнарком поспешно узаконивает ВЧК. Председателем, как вы знаете, был назначен Дзержинский.
Хлысталов согласно кивнул.
— Но вы не знаете, Эдуард Александрович, что он страдал эпилепсией и расстройством психики.
Хлысталов непроизвольно приложил палец к губам.
Лена, спохватившись, стала говорить тише.
— Дзержинский набирал в ВЧК уголовников, психопатов, параноиков, откровенных садистов и сексуальных маньяков, большинство из которых коммунистами никогда не были. Все без исключения ответственные должности в этой карательной машине захватили худшие представители своих народов — евреи, латыши, кавказцы… Я опять процитирую Ленина: «Мы Россию отвоевали, должны теперь Россией управлять. Расстреливать, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты… Будьте образцово беспощадны, надо поощрять энергию и массовость террора!»
— Когда это он говорил? — переспросил Хлысталов.
— В феврале восемнадцатого года. Не было губернии, где бы против режима большевиков не выступили рабочие и крестьяне, но эти выступления подавлялись с невиданной жестокостью. Я вижу, вы не верите… Вот строго секретная записка члена Политбюро ВКП (б), — сказала Лена, доставая из одной из папок документ. — Вот, прочтите, это записка Ленина.
Хлысталов взял листок, стал читать: «…чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного руководства удастся по этому поводу расстрелять, тем лучше.
Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать…»
Лена вновь заговорила протестующе-звонко, гнев переполнял эту хрупкую с виду девушку:
— В основу деятельности так называемых «первичен» было положено осведомительство. Комиссары из ВЧК вербовали тайных агентов во всех слоях общества. Отказаться от фискальства было невозможно, потому что вопрос стоял: или — или! У людей брали подписку о тайном сотрудничестве. Выдача своих контактов с чекистами считалась государственным преступлением, и проговорившийся расстреливался немедленно. Все общество было окутано паутиной предательства. Теперь вы представляете, Эдуард Александрович, в какое время жил и творил Есенин…