Если б их было двое...
Шрифт:
Тиран выбрал меня лишь как актрису? Разгадать это было мне не дано — никогда, до конца моих дней.
— Можно ли мне заглянуть в сценарий?
— А как же! Лет через пять. Или шесть… Долгая подготовка к определенной картине очень опасна: от времени все увядает. Мы пока снаряжаемся в атаку… как таковую. А папку эту я и от себя храню под ключом. Чтобы не втягиваться раньше времени.
Я умолкла, зная, что он предпочитает отвечать на вопросы без того, чтобы их задавали. «С удовольствием выслушаю все, что вы захотите спросить у меня, — предварял он обычно свои лекции. — Со вниманием отнесусь ко всем вашим вопросам… Но в конце. Когда останутся какие-либо неясности». Никаких неясностей не оставалось. И если мои сраженные Тираном и разодетые по этой причине сокурсницы все же вскакивали со своих мест, то для того лишь, чтобы себя
— Создается впечатление, что с лекции вы все дружно направитесь в ресторан, — сказал он как-то по этому поводу.
Но то была единственная его фраза, кою сокурсницы мои пропустили мимо ушей, увешанных серьгами.
Все в нем оказывалось выгодным для него самого. Но не в суетном, практичном значении.
Ростом он был невысок, но на студии возвышался над всеми. Выглядел даже не очень складным… Но разве Жан Габен был атлетом? Нескладность виделась артистично-уютной, как в меру искривленный, словно заблудившийся нос актера Бурвиля. Залысины смотрелись как завершение лба, расширяя его и увеличивая. Что было естественно, ибо визитной карточкой Тирана являл собой ум. И это тоже очень мне нравилось.
На студии он обычно появлялся в рубашке с распахнутым воротом и засученными рукавами, которые обнажали не чрезмерные, но привлекавшие женское внимание заросли. Руки он держал впереди себя, как бы загребая ими пространство. Передвигался Тиран — по студии и по жизни — тоже по-своему: каждый шаг вроде бы утверждал и даже вколачивал нечто весьма значительное. Но определяющим был разум… Мудрым звучал даже его бас, который насмешливо утаивал что-то в своих глубинах и как бы в себя затягивал. Тиран не только цитировал чужие откровения — его самого можно было цитировать. И я молча, про себя к цитатам тем прибегала… не отдавая себе в этом отчета.
— Если характер подминает под себя ум, значит, беда! — говорил он, упреждая, мне казалось, и себя самого. — Каким бы мощным ни был характер, ум должен оказываться мощнее — и, когда нужно, его перебарывать. Особенно в критических ситуациях… Характер, подмявший под себя разум, — это поводырь, ведущий незрячего к пропасти.
Сам он нередко попридерживал свой характер, не унижая его.
Перед каждой съемкой в рупоре возникал его бас:
— Итак, все готовы меня слушать и слушаться… Я надеюсь.
В действительности то была не надежда его, а уверенность.
«Ты готова меня слушать и слушаться… Я надеюсь», — удостоверялся он вполушутку и за пределами студии. «Готова!» — отвечала я. Но абсолютно всерьез.
На второсортных фестивалях нам вручали первые премии. О картинах наших с унылой привычностью писали, что они — «образец высокого мастерства». Тиран реагировал то вяло, то раздраженно. Он не умел удовлетворяться и праздновать: от удач устремлялся к успехам, а от успехов — к успехам большим и громким… Потом большие и громкие стали сменять друг друга. В ответ же вместо энергии торжества скапливалась энергия нетерпения. Тиран ни к чему не желал привыкать. «В творчестве», — уговаривала я себя.
— Чемпион, без конца повторяющий собственные рекорды, уже не выглядит чемпионом. Вот и я ощущаю себя альпинистом, завоевывающим — в связке с тобой! — за вершиной вершину. Но все они примерно одинаковой высоты. Это имеет смысл исключительно как репетиция к покорению заветного пика. И для его покорения у меня есть сценарий!
Он вынул из своего сейфа ту самую папку. И вновь прижал ее к себе так, как, чудилось мне, все еще ни разу меня к себе не прижал.
Заветным пиком, подумала я, он считал премию, выше которой, как выше Эвереста средь гор, ничего не было.
— Я мечтаю увидеть, как и тебе будут вручать самый для актрисы желанный приз за лучшее исполнение женской роли. И такая роль в этом сценарии есть!
Значение для меня имела не слава, а то, что он о моей славе мечтал.
«Я объясню тебе будущий фильм…», «Я объясню тебе твою роль…» — такими словами он, как правило, предварял наши репетиции и съемки.
На этот раз было ясно, что Тиран и правда замахнулся на Эверест. Ирония и сарказм покинули его мудрый бас. Осталось желание, чтобы я прониклась и осознала…
— Кого ты должна сыграть? Женщину на двадцать шестом году жизни.
— Я уже перешагнула этот барьер.
— Чтобы установить свой возраст, надо взглянуть не в паспорт, а в зеркало. Ты упомянула слово «барьер». Оно пригодится. Так
В высоких и высочайших чувствах он разбирался до тонкости, но сам чувствовал по-другому, по-своему.
Тиран заходил по комнате, загребая и даже заграбастывая руками пространство.
— Самые загадочные сотворения художников — это, как известно, образы нарицательные: тот похож на Обломова, тот на Хлестакова, а тот на Гобсека… И еще когда сочиненные герои становятся символами самых глобальных качеств: достоинств или пороков. Иногда подобные символы являются к человечеству из самой реальности: Наполеон утвердился как олицетворение величия, Моцарт — естественной гениальности, а Сократ — мудрости. Джульетта и Ромео — прости заезженную истину! — тоже сделались символами. Олицетворением любви на века! И вы, оба актера — верней, созданные вами характеры, чувства — стать символами абсолютно обязаны! Сыграть, как сыграли бы Вивьен Ли и молодой Лоуренс Оливье… Еще ошеломительней! И не сыграть — внесу существенную поправку, — а проликовать, прострадать в действительности… Все остальное на экранах уже видали! «Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, — утверждал великий Екклесиаст, — и нет ничего нового под солнцем». Это касается и сценарных сюжетов. Но не их воплощений, которые имеют право быть только и исключительно небывалыми. В противном случае… Ничего противного, однако, в нашей картине не будет!
Бездумно он не поддакивал даже Екклесиасту. Что, конечно, очень мне нравилось…
— В самом деле, — не останавливался Тиран, — внешне все уже было. Сколько любовей попадали под колеса обыденных обстоятельств! Помнишь «Мост Ватерлоо»? Кинотеатрам грозили наводнения… затопления зрительскими слезами. А сюжет-то совершенно нелеп! К этому приходишь «по размышлении здравом», когда сентиментальные эмоции отступают. Ну почему женщина, узнающая, что потеряла жениха на войне, должна, чтобы обрести средства к существованию, отправиться на панель? А не в швейную мастерскую, допустим? Или не няней в госпиталь? Ты представляешь Джульетту (будь она из бедного рода!) на панели после потери Ромео? Ее можно представить себе только в гробу. Так и с вами… Ваши отношения — это безумство шекспировской колоссальности. Но чтобы оно осталось таким и в людской памяти, есть, оказывается, лишь одно средство: скончаться. Вы же продолжаете существовать… Кончина человека особенно потрясает в том случае, если сначала потрясает его жизнь. То же самое и с кончиной любви… Вы обязаны сотрясти ею зрителей. Сотрясти!