Если б их было двое...
Шрифт:
Если б нас было двое… Но были к тому же его цели, его высоты, его Эверест. А верней, к тому же существовала я.
Но все-таки кому из людей мой муж отдавал свою душу? Тем, персонально неведомым, миллионам, кои обобщенно именуются зрителями? В ответ на их обожание? Они, по мнению мужа, преклонялись предо мною даже трепетней, чем пред ним, поскольку суперактриса ближе зрителям, чем суперрежиссер: она — на экране, а он — где-то за.
— Известно, — сказал Тиран, — что одаривать собой всех на свете гораздо проще, чем кого-то
Так не избрал ли он то, что проще и легче?
Затворничество способствует размышлениям. И я задавала себе вопросы, ответить на которые мог только он. О настоящих тиранах отваживаются вслух и всерьез размышлять, когда их уже нет на земле. Но и Тирана по прозвищу я почти никогда не осмеливалась обременять невыгодными для него вопросами.
Через девять лет и одиннадцать месяцев мне позвонили со студии телевидения. Десятилетие со дня смерти Тирана они замыслили отметить ретроспективой его творений. Начать же решили с конца: с картины, увенчанной «Оскаром». И попросили предварить ее воспоминаниями о супруге. Я ответила так, как обычно отвечают в подобных случаях:
— Мой муж — это его фильмы.
Я не сказала, что «наши», ибо продолжала числить себя при нем. А кроме того, не хотелось в моем нынешним возрасте выступать перед картиной, в которой меня называли Джульеттой.
Новые свидания с искусством Тирана были событием — и я решила к каждому из них наряжаться с премьерной торжественностью. Хоть и очутилась с тем ретро наедине… Наряды мои тоже хранились взаперти, как и фильмы. Я старательно отгладила костюмы и платья, которые ему нравились. Он не раз повторял: «Твой гардероб я люблю: он свидетельствует о вкусе». Не подчеркнул, что любит его по-своему. Дизайнерские его пристрастия оговорок не требовали.
Я знала, что ретроспектива фильмов будет ретроспективой моей биографии, но не думала, что она устремится по этой дороге сразу, во весь опор. Искусствовед, который выступил вместо меня перед началом «повторных премьер», доверительно сообщил, что «проник в тайны рождения тиранских и моих совершенств». И что при этом ему досталось немало открытий. Первое открытие состояло в том, что лишь шекспировская глобальность чувств ко мне помогла Тирану «вступить в битву за спасение романтики человеческих отношений». Искусствовед так именно и выразился: «шекспировская глобальность чувств». И именно Тирана ко мне. По его убеждению, «Ромео выразил в картине не только режиссерский замысел, но прежде всего — мужскую страсть, обращенную к Джульетте от имени постановщика. И по его, режиссерскому, поручению!» Было сказано, что «создатель шедевра сумел вложить свое сердце в сердце актера». И что «по этой причине Ромео напастям обыденности не поддался!». По поводу моего отношения к мужу никакие открытия искусствоведа не посетили.
Тирана трясло от малейших попыток вторжения в его личные перипетии. Но искусствовед был не в курсе. И потому закончил свое вступление такими словами: «Позволю себе высказать точку зрения, что «Оскар» вручили реальной любви — и картину
Тиран с буквы заглавной поступил бы с ним, как тиран с буквы обыкновенной.
А затем началась словно бы вторая премьера… Мне же показалось, что я вижу картину почти незнакомую. Потому что лишь сейчас разглядела Ромео и его услышала. Прежде его всеми признанная неотразимость и голос его для меня не имели значения. И вдруг стали иметь…
В течение всего фильма Ромео, я осознала, преследовал ужас: не потерять меня, не потерять! Джульетта и исполнительница ее роли стали одним действующим лицом. В том не было никакого сомнения. Мне вспомнилось, как Ромео упрашивал Тирана продолжить картину, превратив чуть ли не в многосерийную: чтобы Джульетта к нему возвратилась, «поняв, осознав, оценив…».
— Он умоляет продлить эту историю, — саркастично поведал Тиран. — Чтобы продлить вашу взаимность хотя бы на съемках. Ты тоже хочешь продления?
— А вы хотите, чтоб я хотела?
— Теперь уже нет.
Неужели и Ромео поверил, что безумие мое было, как и его собственное, не игрою, не лицедейством? Или надеялся, что в конце концов в последующих сериях его младое очарование победит внешнюю нескладность и возраст моего супруга? Раньше я не задумывалась об этом. А тут внезапно задумалась. Многое на той, повторной, премьере явилось ко мне сюрпризно. Вне репетиций и съемок Ромео подступаться ко мне не решался. Его притормаживало мое семейное положение? Не решался, но все же надеялся?
Так или иначе, но он смертельно боялся разлуки — на экране и за экраном.
Все, в чем меня уверял Тиран и чего я так долго замечать не желала, сделалось зримым и очевидным.
Хоть лавина устремлений Ромео грозила меня затопить, опрокинуть с ног, я, по настоянию Тирана, играла опасные интимные сцены без каскадерш. И Ромео затоплял меня признаниями, опрокидывал в самом буквальном смысле, а я не ощущала его губ, его рук. Но вдруг и на расстоянии стала их ощущать.
Я делала это сознательно… Я внушала себе ответное рвение, как пытался его внушить мне Тиран.
Сколько отвергла я мужских притязаний! Скольким пылким домогательствам не придавала значения… как лишенный корысти богач, будто по совету Тирана, не придает значения деньгам.
Но в женском своем затворничестве я таких устремлений отвергнуть уже не могла. Любить приятней, чем быть любимой? Кто это придумал себе в утешение? Я устала «односторонне» страдать при жизни Тирана и после его ухода.
Мне поклонялись миллионы? Но цифра «один» всегда значила больше, чем все остальные цифры. И вот этот один на экране сходил от меня с ума.
Я набрала номер его телефона.
— Самое смешное, что я только-только хотел тебе позвонить! — В картине мы привыкли называть друг друга на «ты». — Как раз разыскивал номер… — Он не знал его наизусть? — Ты представляешь, я увидел наш фильм — и все сразу вспомнил!
Чтобы вспомнить, надо сперва забыть.
И все же я спросила с надеждой:
— Почему ты никогда не говорил мне… — Я запнулась. — Не говорил об этом своем… состоянии?
— Я говорил. Я кричал… в каждом кадре!
— Словами сценария.