Если б заговорил сфинкс...
Шрифт:
Когда запас стеблей становился угрожающе тяжелым, Мериптах направлял лодку к островку, где была их походная мастерская. Они освобождались от груза и возвращались в заросли.
...На северо-западе виднелась ярко освещенная солнцем каменная гряда холмов. Тысячи людей вырезали там в каменоломнях гигантские плиты, вставляли в пропилы деревянные клинья и поливали водой. Дерево разбухало и с треском отрывало известняковые блоки от массива.
Одни грузчики волокли эти заготовки — весом в десятки тонн — на каменных катках к баржам, чтобы речники доставили их к строительной
И так день за днем, столетие за столетием...
После трехчасового отдыха в самую жаркую пору Мериптах и Туанес снова принялись за работу.
Особенно ловко работала Туанес. Усевшись на маленькую скамейку, она захватывала пальцами левой ноги нижнюю часть стебля, держа левой рукой его верхний конец, в правую брала острый камень и разрезала стебель вдоль.
Нарезав нужное количество стеблей, Туанес разворачивала их в длинные ленты и осторожно как бы раздавливала их между двух гладких и ровных камней. Потом склеивала из этих лент полосы.
Полоса для письма состояла их двух слоев. Для гибкости и прочности в наружном слое волокна стеблей располагались сверху вниз, а во внутреннем — горизонтально, то есть слева направо. Куски полос шириной менее локтя в свою очередь склеивались крахмалом из кусков до необходимой длины. Изготовленные таким образом полосы подвергались длительной сушке в тени.
Окончив работу, Туанес пошла под навес, где на шестах висели уже готовые полосы, и с удовлетворнием осмотрела их.
— Смотри, Мериптах, смотри, как я научилась... Особенно вот этот папирус...
— Вижу руку умеющего, Туанес. На такой белой, гладкой полосе жаль писать обыденное.
— Пусть она будет моей, Мериптах. Когда-нибудь ты напишешь на ней что-нибудь особенное. Для меня!
— Хорошо, Туанес, я сейчас помечу ее. Спрячу в глиняный футляр...
НОЧЬ ВТОРАЯ, полная беспокойств...
1
Если от Белых Стен пойти на северо-запад, то за чертой города, совсем недалеко, встретится поселок, где живут скульпторы, мастера по камню, надзиратели гробниц, а также вскрыватели трупов, бальзамировщики — одним словом, все те, кто обслуживает Город мертвых — некрополь столичной знати, растянувшийся до самой Великой пирамиды.
На западной окраине поселка стоит дом, ничем не примечательный: глинобитный, одноэтажный, с несколькими комнатами и скромным бассейном во дворе.
Здесь живут Нефр-ка, его сын Кар и маленький черный человечек пигмей Акка, вызывающий острое любопытство соседей. Акка — слуга в доме, помощник Кара во время представлений и просто друг, полноправный член этой небольшой мужской семьи.
Во дворе — от входа направо — зверинец.
У Акка две непременные обязанности: ухаживать за животными и тщательно выбривать на своем лице скудную растительность — бороду в Кемте носит фараон, а усы — лишь некоторые из вельмож. Не имеет смысла услаждать доносчиков и раздражать сильных мира сего...
Возбужденный недобрым предчувствием, Кар распахнул калитку и, не глядя на своих четвероногих, крылатых и безногих друзей, шумно приветствующих его, вбежал в дом.
Сперва ему пришлось пройти по глухому коридору с окнами под потолком, затем по следующему коридору свернуть влево, до угла, еще раз влево, и только тогда он попал во внутренний дворик, куда выходили окна и двери жилых комнат.
У одной из них на толстой циновке крепко спал Акка. Увидев его небритое лицо (значит, что-то помешало ему!), Кар, слабея от волнения, присел рядом и пальцами коснулся маленького черного, вздрагивающего во сне плеча.
Акка мгновенно открыл глаза, подскочил и пал ниц, уткнувшись лицом в прохладный, вымазанный глиной пол.
— Встань!
Акка присел. Его широко открытые черные глаза с желтыми белками выражали испуг.
— Говори...
— Я не виноват, Кар. Не виноват я!
— Говори.
— Хозяин ушел ночью. Сказал: Акка, будь только дома. Пропал он...
— Что еще говорил он?
— Злой человек ходит у гробниц... Я выслежу его, сказал он.
— Зверей кормил?
— Да, Кар.
— Возьми еду, воду. Скорее. Еще — веревку...
Несколько минут спустя они покинули двор и направились в сторону гробниц. На их счастье, солнце стояло в зените, почти не давая теней, а улицы поселка были еще пустынны.
Нарисовав на обжигающем песке круг, Кар сказал:
— Ищи этот знак.
— Да, Кар, я ищу этот знак...
...К вечеру они стояли у стены заброшенной безвестной гробницы, и Акка обнаружил камень, неумело или наспех прикрывавший вход.
Добыли огня и осторожно пошли, освещая путь фитилями — Акка впереди. Кар поминутно оглядывался: не выследил ли их кто.
— Нож... хозяина! — в ужасе воскликнул Акка.
Спина у Кара стала мокрой и холодной, как у лягушки: Акка не ошибся. На рукоятке вырезана антилопа и дикая утка — Кар с детства знал этот рисунок, когда-то при нем сделанный отцом. Нож лежал на углу просторного хода, ведущего вправо. Куда идти? Внимательно, уговаривая себя не торопиться, Кар осмотрел следы на густом слое пыли и понял, что здесь происходило...
2
Нефр-ка пробыл в подземелье без малого двое суток.
— Спасибо, сын... — прошептал он, щурясь от света. — Ты спас меня...
— Хорошо сделал, отец, что рисовал знаки. Кто он?
— Не знаю. Было темно. Мы молчали оба. Молодой. Сильный. Тяжелый, думаю я.
— Пей еще, отец. Ешь...
— Как дома, Акка?
— Все ладно, хозяин. Соседка спрашивала — я сказал: по делам хозяин...
— Верно, Акка. Умение правильно говорить — от богов!
— Пойдем домой, отец. Потом мы вернемся...