Есть!
Шрифт:
У Гени – лисий нюх. Она чувствует запах за секунду до того, как он должен появиться. Стареющий шоколад, металлический привкус фольги, горькая память о сладком прошлом. Навстречу Гене идет Тот Самый Человек, переодевшийся в итальянца. В глаза бросаются длинный шарф, темные очки и чистые ботинки. А запах – прежний, и Гене он по-прежнему нравится.Смешно смотреть, как Тот Человек проходит мимо, изображая, что не узнал свою Евгению. Однажды в пляжной библиотеке, куда ссылаются прочитанные тома со всего мира, Геня обнаружила свою собственную
Ека заканчивает готовить триумфальный русский обед – получилось все, кроме драников, в которые по какому-то жуткому недоразумению угодила горькая картошка. На вкус эти драники – как сок из гнилого зуба, к тому же чужого. Ека снова чистит картофель, кожурные тесемки гипнотизируют зрителей. Ека упорна и упряма, как Колумб, и она всегда будет лучшей. Именно Ека, можно сказать, победила в этой дуэли – не важно, состоялся поединок в реальности или все это только приснилось.
Геня Гималаева выходит к небольшой площади. Там – вечнозеленый памятник. Неизбежный мужик на коне, с живой чайкой на шляпе.
«Почему среди гениальных поваров так редко встречаются женщины?» – думает Геня.Ей нечего делать в Венеции – старой и душной, как посторонняя бабушка.
Все готово. Ека ставит на стол тяжелое блюдо с золотистыми драниками. Соус из копченого угря, хрена и сливок. Слезливая рулька и лоснящаяся жаркая кукуруза. От шанежек идет такой аромат, что посетители начинают брать кухню штурмом. Ека одерживает сокрушительную победу и получает сразу четыре предложения руки и сердца от Марио, Джанлуки, Альфонсо и Луиджи. Массимо не смог вымолвить ни слова, и от его имени высказывается мама Аннунциата. Ека хохочет, но даже сквозь смех и слезы смотрит на часы и проверяет телефон.
Геня Гималаева забирает вещи из номера, оплачивает счет при помощи растрепанной помощницы Луиджи и садится в первый поезд до аэропорта.
Билет в один конец до Москвы – лучше, чем ничего. В Москве можно будет сделать кратковременный привал, сходить в музей или просто покрутиться в метро на кольцевой линии, просыпаясь от громких объявлений и резких торможений вагона.
В самолете Геня будет сидеть напротив воздушного выхода – и думать: «Это выход!» За окном аэропорта остывает приземлившийся самолет, похожий на усталую птицу. Это выход – в очередной раз начать новую жизнь или вернуться к старой. Перечитать такую любимую в детстве книгу.
Через пятнадцать минут начнется посадка в самолет, вылетающий рейсом до Москвы. В художественном фильме сейчас в зал непременно ворвался бы главный герой, чтобы найти потерянное счастье и отправиться вместе с ним к счастливому будущему. Геня жалеет, что она – не в фильме.
Мимо проходит темно-синяя стюардесса, юная со спины, но с безвозвратно погасшим лицом.
Рядом с Геней Гималаевой сидит приятная дама и смотрит на нее немым восхищенным взглядом.
Вообще-то Геня привыкла к
Но Геня, к счастью, не мужчина, а потому искоса смотрит на восхищенную даму – и сама восхищается ножками в чулках, пухлыми щечками, аккуратно выросшим носиком (а ведь у некоторых девочек вырастают такие шашнявы!) и губами, которые вырезаны как будто фигурными ножницами. Культурный, но злой человек обязательно заметил бы, что в милой внешности дамы есть что-то субреточье, белошвейкино. Даже если здесь не гуляли голубые крови, все равно дама получилась милой и особенной, как девичий портрет на бабушкиной шкатулке (папа, помнится, говорил маленькой Гене, что девочку со шкатулки зовут Верочкой).
– Вера Ивановна, – представляется дамочка, а Гене представляется, что шкатулка внезапно заговорила. У этой Верочки Ивановны завидно белые зубки. – Я хотела спросить, вы извините, что я так на вас таращусь…
– Да ладно, – машет рукой Геня, – я привыкла.
– Конечно, конечно, – Верочка Ивановна вспыхивает и становится похожа на розу. Глупо теперь спрашивать… Конечно же это вы – Евгения Ермолаева?
Геня Гималаева так редко слышит свое настоящее имя, что вначале хмурится, а потом изумляется. Оказывается, Верочка Ивановна не из компании телевизионных поклонниц, она по другому ведомству.
Словно для того чтобы подтвердить Генины мысли, Дама со шкатулки открывает стеганую (прелестную! прелестную!) сумочку и достает из нее вусмерть зачитанный роман «Больное». С задней странице обложки на Геню с вызовом смотрит фотография девушки, почти не умевшей готовить.
Верочка Ивановна с благоговением сличает портрет с оригиналом.
– Да, это вы! Это вы! Боже, как я счастлива!
Она смеется неожиданно гулким, не по формату, смехом и сует книжку Гене в руки:
– Пожалуйста, подпишите! Знаете, мне ваша книга жизнь спасла!
– Не вижу следа от пули, – обескураженно шутит Геня. И получает новый заряд гулкого смеха.
– Я ее наизусть знаю, – говорит Верочка Ивановна и начинает громко цитировать давным-давно написанные и забытые Геней строки.
Но еще громче звучит глас невидимой итальянской женщины, приглашающей пассажиров, вылетающих в Москву, пройти на посадку.
– Я живу в Москве, – щебечет Верочка Ивановна, поднимаясь с места и оказываясь значительно меньше ростом, чем предполагалось. – Я хочу спросить, почему вы больше не пишете? Где новые книги?