Этна
Шрифт:
Я один, я у себя.
Но приходит Дони, бессловесная Дони из деревни внизу и справа (огни отсюда не видны), она у нас официантка и уборщица, и работа ее — самая защищенная в мире. Потому что попробуй кто обидь девушку, вся многочисленная родня которой живет вон там, за поворотом, в сельской глуши Сицилии. А бессловесная она потому, что не знает даже итальянского — только сицилийский диалект.
И приходит Дони, она несет мне сеттембрины — крошечные полевые сентябрьские цветы, нежное зелено-голубое облако. И сама ставит в вазу.
Это моя награда, Альфредо, наверное, им всем что-то
— Вы ведь мне расскажете когда-нибудь про свою прошлую жизнь, правда? — сказал мне на прощание Альфредо. — О том, кем вы были раньше? Подозреваю, что это интересно. Но не сегодня, не сегодня! Просто как-нибудь.
Рассказать Альфредо? Я от него не скрываюсь. Вот только интересно, что он поймет?
Ну да, сегодня я винный аналитик с европейским именем, в очередной раз с удовлетворением сказал я себе, стоя под горячей струей душа. А что происходило в моей прежней жизни? Ведь итальянцу, пожалуй, не объяснишь, что раньше были войны, которых как бы и не было, о них не следовало говорить где попало. Потом — 1991 год, август, у Белого дома. И 1993 год, октябрь, у того же Белого дома — тут для Альфредо надо, наверное, добавить «в Москве». И очень долго что-то ему объяснять.
Да ведь не только итальянцу — уже и нашим всё надо объяснять долго и подробно, а совсем юные и не поймут ничего. Потому что когда это было — я даже не про ту странную войну, а про девяносто третий год? У нас сейчас какой год — 2008-й. То есть, получается, пятнадцать лет назад. Пятнадцать! А ведь уже почти никто не поймет и не вспомнит.
Значит, раз ужин съеден и дело к полуночи, надо полежать с закрытыми глазами, сон придет мгновенно, но он не приходит — звучат голоса.
— Майор, а закурить дашь? Как тогда, на площади во Фрайбурге?
Это же Иван. А может, Шура. Я всегда их путал, потому что они — неразлучная пара. Хотя совсем не похожи. У Ивана такие неприятные, близко посаженные серые глаза. А который со сломанным носом, вдавленной переносицей — это Шура. Или наоборот? Не помню.
— А красненькое, которое ты тогда нам выдал из запасов главного командования, очень даже было ничего. Больше нет?
Это точно Шура. Или Иван?
— Ребята, где же я вам его сейчас найду? Я не в Германии. Я на Сицилии. Да приезжайте сюда — тут сокровища. Ах, какие красные. Да вот хоть Lu Patri — потрясающее неро д’авола, но из крошечного хозяйства, такое не только в России, но и в прочей Италии — разве что для коллекционеров. Ну, а я тут… Для вас — сделаю. Ребята, приезжайте.
— А денег нету, длинный шмель, — грустно говорит голос то ли Шуры, то ли Ивана. И добавляет что-то совсем несуразное: «Ты в кибитку не ходи».
— Какой еще, на фиг, длинный шмель? Какая кибитка?
— Ну и оторвался же ты от родной земли, товарищ майор. В интернете посмотри — там он, длинный шмель… Там… Просто набери его в поиске, и… Он там!
— Да что ж такое — вас ведь нет. Ребята, вы мне просто снитесь. Вы — прошлое.
Утром мне пришлось разбираться с бразильянками — напомню, в число моих подопечных по части «индустрии гостеприимства» входят все приезжающие,
А потом — потом мне стало интересно. Вот этот тролль, с миноискателем. Что он там делал? Искал нечто из металла? Но не мины же.
А почему именно там, перед главными воротами, точнее — между воротами и моим порогом?
Значит, так: они что-то знают, а что-то нет. То, что у меня были вечером гости и оставили кровавое полотенце, а заодно покопались в компьютере, — знают? Но тогда бы они не влезли во двор, а пошли бы вдобавок ко всему прочему прямиком ко мне в дом.
Но они знают, что кто-то примерно в этом месте у стены, левее ворот — оставил… Или мог оставить… Что-то металлическое. Настолько важное, что можно впереться в ворота частного хозяйства, да так, что хозяин взбесился и…
Но не будем забывать, что инцидент на дороге был почти ночью.
Допустим: они что-то видели, но не очень хорошо, потому что темно. А что видели?
Я сделал несколько сотен шагов влево от ворот и вверх, на гребень холма, к трем соснам имени Карабаса-Барабаса. Итак, вот тут, на обочине, еще валяются куски пластика и стекла. И отсюда видно — что? Весь фасад нашей крепости, справа от него автостоянка и часовня, слева — мой домик, за ним цепочкой идут прочие, но их не видно, они уходят за стену кантины.
А теперь представим себе: темно. Ночью у нас освещены ворота, но не углы здания. Есть фонарь на стоянке справа. А у моего порога — нет, тут только лампочка над входом. А она горела? Иногда бессловесная Дони такие лампочки зажигает, чтобы хозяевам было уютнее возвращаться домой, иногда что-то путает и не зажигает. Я и без нее знаю, где выключатель, но обхожусь без него. Мне ведь не надо даже возиться с замком, дверей здесь, как уже сказано, никто не запирает. Так что я сразу, на ощупь, зажигаю свет внутри.
А, вот теперь вспомнил. Моя лампочка тогда не горела. Только тусклый фонарь над главными воротами метрах в семидесяти от моего входа.
Итак, они стояли здесь, на этом пятачке дороги, не могли двинуться — врезавшись друг в друга. Но кто-то смотрел вправо и вперед и что-то видел. Видел плохо.
Я мысленно прочертил линию от трех сосен до того места, где водил миноискателем потный тролль, и задумчиво пошел по ней. Тут всё затоптано, да и кто я вообще такой, чтобы читать следы? Я своих-то не отличу от следов Джоззи.
— Эй, Серджио, в какой комнате будут жить бразильянки? Или у них две комнаты?
— Две, в правой и левой конюшнях…
Да, все ворота цвета индиго, выходящие во двор крепости, когда-то вели в конюшни. А сейчас там очаровательные двухэтажные комнаты, со старыми балками над головой, с сохранившимися и отреставрированными конюшенными окнами, с видом на долину и на черепичные крыши наших флигелей. И еще это комнаты с недавно встроенными каминами. Настоящими. С дровами. Как у меня и прочих обитателей домиков.