Это трава
Шрифт:
– Какого черта...
– начала было она.
– Я сказал, убирайся отсюда!
– Он сделал шаг. Девушка торопливо встала.
– Только тронь меня, я тебе покажу!
– Убирайся!
Он вышел за девушками в коридор и вскоре вернулся.
– Спи!
– сказал он.
– Они больше не придут. Я потушу свет.
Кучер погасил лампу и спокойно сказал:
– Завтра ты перейдешь в мою комнату.
Потом он вышел и закрыл за собой дверь.
Я почувствовал себя состарившимся на много лет. То, что я узнал в этот вечер, казалось, навсегда отняло у меня беззаботную
Я разоблачу всех негодяев, подонков, которых увидел в этом кабаке!" (Лексикон, бывший здесь в ходу, уже явно начал сказываться на мне.)
Но в глубине души жила страшная тревога. Я был убежден, что поцелуй девушки связал меня с ней. Она поставила на мне клеймо, совсем как клеймил лошадей отец; теперь я принадлежу ей.
Я не сомневался, что утром она явится ко мне, чтобы обсудить наши отношения, и, конечно, потребует, чтобы я женился на ней.
Мысль о браке с этой девушкой приводила меня в ужас. Я представлял, как она будет сидеть в моей комнате и пить пиво, в то время как я буду готовить обед и мыть посуду. И уж, конечно, никогда, никогда я не смогу писать.
Я решил сопротивляться до последнего, если она будет настаивать на браке. Может быть, все-таки найдется какой-нибудь выход? Но что мне делать, если она будет требовать? Ведь по сути дела я почти женат на ней...
Наконец утомление взяло свое. Я уснул, плотно завернувшись в одеяло.
ГЛАВА 4
Утром, когда я встал, оказалось, что девушки уже уехали. Это было для меня неожиданностью. Я вышел из своей комнаты взвинченный, исполненный решимости защищаться до последнего. Я собирался категорически отрицать, что я целовал девушку: это она, она поцеловала меня!
И вдруг все это оказалось зря. Я почувствовал себя обессиленным и усталым. Окончательно убедившись в своей слабохарактерности, я вошел в кухню, подавленный и расстроенный.
Там завтракали Стрелок Гаррис и еще какой-то человек. Роуз Бакмен стояла у плиты.
– Ну, как себя чувствует окружной секретарь сегодня утром?
– улыбнулась она.
– Хорошо, - ответил я.
Я поздоровался со Стрелком и его товарищем. Это был румяный рыхлый человечек, с манерами льстивыми и подобострастными. Щеки его опустились, тройной подбородок складками набегал на грудь. Нижние веки отвисли, обнажая розовую изнанку, отчего глаза стали похожи на глаза спаниеля. Голос у него был негромкий, заискивающий.
– Доброе утро, сэр, - ответил он мне.
Стрелок называл его Шеп. Позже я узнал, что Шеи был в гостинице дворником. И вообще выполнял любую черную работу.
Впрочем, основное его занятие заключалось не в этом: миссис Бронсон держала его в качестве приманки для пьяных. Если какой-нибудь погонщик или лесоруб заходил в бар по дороге в город, миссис Бронсон зорко за ним следила; стоило ей заметить, что больше заказывать он не собирается, она кидалась в кухню и совала Шепу монету в два шиллинга. Шеп брал монету,
– Погоди уходить, выпьем по одной, я угощаю, - добродушно говорил Шеп, кладя мягкую ладонь на руку гостя.
Такое предложение редко встречало отказ, но, выпив с Шепом, посетитель сам ставил угощение, потом следовало угощение от гостиницы.
Тем временем гостя ловко втягивали в разговор, расспрашивали о работе, о жизни, - польщенный вниманием, он пускался в длинный рассказ и обычно оставался в баре, пока не уплывали все его денежки. Тогда, спотыкаясь, он брел к своей двуколке или повозке, уже не помышляя о поездке в город.
– Завтракать будешь здесь или в столовой?
– спросила меня Роуз.
– Здесь.
Она поставила на стол яичницу с грудинкой. Принимаясь за еду, я спросил Стрелка:
– А где Артур?
– Давно уехал. Дилижанс ведь уходит в семь. Вчера Артур порядком нагрузился. Мы всегда знаем, когда он отводит душу, - с самого утра на другой день распевает да свистит себе. Теперь, - добавил Стрелок, - месяцев шесть не дотронется до спиртного.
– Человека всегда можно узнать по тому, что он поет, - задумчиво заметила Роуз, глядя на шипящую на сковороде отбивную.
Мое появление прервало беседу Шепа и Стрелка, и Шепу не терпелось ее возобновить:
– Ну, так что же тот парень?
– Я уговорил его пойти ко мне, - вернулся Стрелок к своему рассказу, пообещал, что мы раздавим бутылочку. Ну, он и пришел - тут уж я проверил его кошелек. Совесть меня не мучает, можешь не сомневаться. Птицы ведь не сеют, не жнут, и сыты бывают. А мы чем хуже? Дело, видишь ли, обстояло так: мне надо было раздобыть деньжат, и побыстрее. В четверг мы с женой здорово поцапались, и похоже было, что она от меня уйдет совсем. Я, собственно, хотел выжать из него десятку, а он все выкручивался и никак не хотел меня уважить. Попробовал было удрать. Ну, тут уж я взялся за дело серьезно и добыл у него пятнадцать монет.
Шепу явно нравился этот рассказ. Он был из тех людей, которые спят и видят, как бы обзавестись деньгами, не работая. Он обсчитывал гостей, подлаживался к букмекерам, в надежде выведать, на какую лошадь ставить, со всех ног бежал из своей каморки при конюшне, чтоб вынести багаж, запрячь лошадей, оказать любую лакейскую услугу - все за мелочь, которую ему швыряли. Деньги эти он держал в кармане и часто украдкой пересчитывал в укромных уголках.
Потом он все пропивал, лихорадочно и поспешно глотая пиво, то и дело вытирая рот тыльной стороной руки. Мне много раз приходилось завтракать с ним. Он был повестью, которую мне еще предстояло прочесть, но я не сомневался, что кончит он в канаве.
Шеп жадно слушал рассказ Стрелка: в воображении он, несомненно, сам силой отбирал деньги у своих обидчиков. Пасуя перед силой, он любил слушать о насилии. Рассказы о разбитых в кровь физиономиях, об ударах в живот, заставляющих сгибаться вдвое гордых и сильных людей, о бурных ссорах радовали его сердце, успокаивали раздражение, смягчали ненависть. В царстве его воображения никто не осмеливался относиться к нему с пренебрежением, в этом царстве люди, оскорбившие его, жестоко за это расплачивались.