Этрусское зеркало

Солнцева Наталья

–  Пей, ублюдок, - спокойно и страшно произнес он.
– Жить тебе осталось, пока будешь говорить.

Сыщик развязал парня, усадил его на диван. Руки Глеба затекли от веревки и не слушались. Коньяк плескался в стакане, норовя вылиться на светлую диванную обивку. Глеб с трудом проглотил его. Ему стало безразлично, что с ним будет. Так почему бы не выпить, раз предлагают? Мир давно приобрел для Глеба несмываемый отпечаток смерти… какая разница, когда она придет и к нему?

–  Еще два дня назад я подозревал тебя в краже картин с выставки «Этрусские тайны», - сказал Всеслав.
– Хотя ошибался по поводу «Нимфы». Думал, ты взял

ее как самую лучшую работу Рогожина, чтобы испортить триумф художника. Две вещи заставили меня изменить свое мнение: то, что картина оказалась в склепе, и твое изумление, когда ты ее увидел. Оно было неподдельным.

Настала очередь удивиться господину Фарбину:

–  Как? Разве картины были похищены? Но…

–  Я ничего не брал, - угрюмо буркнул Глеб.
– Я даже не знал о существовании… как вы ее назвали?

–  «Нимфы», - подсказал Смирнов.

–  Да. Так вот… я следил за Алисой… и видел ее с этим Рогожиным. Сначала я не знал, чем он занимается. Я ревновал, думал, у них с Алисой… Она раздевалась перед ним!
– Конарев горько усмехнулся.
– Судьба, в которую я не верил, сыграла со мной злую шутку. Васильки и Ключи оказались совсем рядышком - рукой подать. Рогожин привозил туда Алису… Наверное, я сошел с ума от ужасных подозрений. Мне и в голову не приходило, что Алиса… могла просто позировать художнику…

–  Ты догадался, когда в гробнице увидел картину?

Глеб кивнул, кадык на его шее судорожно дернулся.

–  Я сразу узнал ее… по ожерелью… а потом и по лицу, по сумасшедшему выражению глаз… На картине не так легко узнать человека! Я засомневался…

–  Ты подумал, что убил Рогожина по ошибке?
– спросил сыщик.

–  Я его не убивал, - упрямо твердил Глеб.
– Не успел! Он должен был быть первым… Но когда я пришел к его дому в Ключах, то застал его мертвым. Он уже… в общем, он повесился. Вы сами знаете.

–  А кто в твоем списке жертв второй?

Глеб злобно сверкнул глазами, мотнул головой в сторону Фарбина:

–  Он… Когда я выследил его логово… долго смеялся. У меня просто была истерика! Его дом оказался на окраине Новой Деревни, где я работаю! Алиса не зря говорила о «нитях судьбы»… они так причудливо переплелись, что приписать это слепой воле случая невозможно. Я ликовал, обнаружив своего обидчика! Теперь моя задача стала совсем легкой. Мне нужно было всего лишь проникнуть к нему в дом и прикончить этого… эту гниду. Я готовился…

Смирнов посмотрел на Альберта Демидовича - тот оставался невозмутимым, высокомерно-спокойным. Слова Конарева, казалось, не задевали его. Он уже внутренне определился, принял какое-то решение… и ждал только окончания разыгрываемого перед ним спектакля, чтобы осуществить свое намерение.

«Я не смогу остановить его, - подумал сыщик.
– Никто не сможет. Нужно, чтобы он сам… Но как это сделать?»

–  Ты ревновал Алису к обоим?
– продолжал он между тем, оттягивая время.

–  Я ревновал ее ко всем и всему… - признался Глеб.
– К жизни, к стихам, к ее жажде познать все и всем насладиться… Вкусить небесного огня - вот чего ей хотелось! Она стремилась к несбыточному, неосуществимому… Небесный огонь губителен для простых смертных, он их испепеляет! Одни боги могут вкушать его безнаказанно.

–  Что ты понимаешь, щенок?!
– тихо, с глубоко скрытым отчаянием произнес Фарбин.

Он не ждал ответа. Он почти не слушал. В его глазах появилось пламя самосожжения… разрушительное

и жуткое в своей неотвратимости.

Господин Смирнов предпринял попытку остановить «извержение Везувия», которое могло поглотить их всех.

–  Глеб!
– воскликнул он.
– Глеб… Где Алиса? Ты не можешь не знать!

Конарев дернулся, как от удара, поднял измученные, больные глаза. Последнее, что он собирался совершить в жизни, сорвалось. Так не все ли равно? Пусть они узнают… А может быть, ему захотелось облегчить душу. Он заговорил…

Поначалу медленный и бессвязный, затем обретающий форму и смысл рассказ Глеба постепенно приковал к себе внимание слушателей. Даже Фарбин внешне чуть изменился - холодный блеск в его глазах померк, щеки порозовели.

–  Тем вечером я не мог работать… - признался Глеб.
– Все валилось из рук, голова кружилась. Беспокойство, сильная сердечная лихорадка жгли меня изнутри. Пошел дождь, но я его не замечал. Бригадир отпустил всех по домам… и я отправился в Васильки через лес, под сильным ливнем… По дороге я думал об Алисе, о том, что она меня бросила. Было холодно, но в груди у меня все горело. Не помню, как я добрался до дома…

Рассказывая, Глеб ощущал все так явственно, будто снова оказался в темноте той ночи на пороге васильковского дома, вошел в сени… зажег свечу. Руки прыгали от волнения, дыхание стеснилось… В воздухе стоял слабый запах ее духов. На полу виднелись чьи-то мокрые следы… То были следы чужого. Они еще не успели высохнуть, значит, чужой был здесь совсем недавно.

–  Алиса?! Алиса…

Бешеный стук собственного сердца стоял у Глеба в ушах. Он двинулся вперед, в горницу. Алиса была там… Она полулежала на высоких подушках - нестерпимо прекрасная в колеблющемся пламени свечи, одетая в платье из лилового трикотажа в черную крапинку, на открытой шее - аметистовое ожерелье.

Кровь бросилась Глебу в голову, стремительно отхлынула и ударила ниже, в грудь. Он оцепенел, не в силах сделать ни шагу.

Глаза Алисы были закрыты… в полуразжатых руках - «этрусское» зеркало, как будто она только что прихорашивалась перед ним, поправляла волосы, примеряла ожерелье… да так и заснула…

–  Алиса…

Он поставил свечу у изголовья кровати, бессмысленно глядя на лежащую девушку. Прошла целая вечность или один миг, пока Глеб осознал, что она не дышит. Он приблизился к ней и осторожно, нежно коснулся пальцами артерии на ее шее… Тело было едва теплым, и кровь остановилась в его жилах: пульс не прощупывался.

«Я сплю!
– подумал Глеб, обмирая от ужаса.
– Сплю… Это только сон, ночной кошмар!»

Подчиняясь интуитивному импульсу, он приподнял девушку за плечи, и ее голова неестественно запрокинулась набок. Шея Алисы была сломана - Глеб почувствовал это по той легкости, с которой она вывернулась… Страшная мысль пришла и ушла. Во сне и не такое бывает.

Странно, но сердце Глеба забилось ровнее, только в голове стоял звон: непрекращающийся, поднимающийся выше и выше, к пронзительной, запредельной пустоте… Когда Глебу показалось, что он больше не выдержит, звон оборвался, но ужасная картина не исчезла вместе с ним. Она была поистине дикой в своей простоте: ночь, темная горница деревенского дома, догорающая свеча, и в ее неверных бликах - лежащая на кровати мертвая девушка, красивая и бездыханная… с драгоценным ожерельем на сломанной шее. Алиса… та, которую он целовал и которой клялся в любви - земной и небесной…