Ева
Шрифт:
— Бред, — произнесла она, стряхивая наваждение и отходя от окна.
Она вернулась за свой стол и уселась, стараясь вернуться к работе, но мысли не шли в голову. Рассеянно чертила она кружки и палочки на бумаге, пока не услышала размеренную поступь и топот тяжёлых сапог на толстой подошве за своей дверью.
Кажется, она безотчетно встала, приветствуя своего начальника и мужа.
"Господи, да он же мой муж", — промелькнуло в её голове.
Ева боялась: боялась слов, взгляда, того, что он может сделать…
Она не представляла, чего можно ожидать, и потому
Вайенс вошёл без стука, так просто, словно это был его кабинет, словно он вышел всего пять минут назад, а теперь вернулся за какой-нибудь забытой мелочью.
Его тёмная фигура словно заполнила собой окружающее пространство, подавляя, угнетая, и Ева невольно склонила голову. Смотреть на его костюм, словно составленный из хитиновых пластинок, было жутковато.
— Здравствуйте, — его голос против обыкновения был совершенно спокоен и глух. Подняв глаза, Ева встретилась взглядом с его тёмными глазами и содрогнулась.
Отчего-то и его глаза показались ей мёртвыми и пустыми; вероятно, оттого, что лицо генерала было очень бледно, под глазами красовались тёмные круги, а на скулах, жестко зафиксированных щупами-датчиками, впившимися в кожу, как когти, как жвала хищного насекомого, горел нездоровый румянец.
— Как вы, справляетесь, — скорее, уточнил, чем спросил Вайенс, оглядывая её округлившуюся фигуру, и, получив утвердительный кивок, заметил: — Вы чудесно выглядите. Вам идет ваше положение.
В его тихом ровном голосе не было лести, похоже, он сказал это совершенно искренне, но от этого его комплимент не стал менее жутким.
Неторопливо, палец за пальцем, он стащил с левой руки перчатку, и его рука, поражающая своей белизной, коснулась Евы.
От странного ужаса её едва не вывернуло тотчас же, прямо на его черное хитиновое одеяние. Казалось, что эти бледные пальцы должны быть отвратительно холодны и липки, как у утопленника, только что вынырнувшего с самого дна этого серого вязкого тумана, но его рука оказалась обжигающе горяча. Чувствуя его поглаживания на своем животе, Ева в ужасе отшатнулась, стараясь сделать вид, что смущена, а не напугана, но, похоже, его внимательные тёмные глаза было невозможно обмануть.
— Да что с вами, в самом деле, — произнес он своим ровным механическим голосом, — опомнитесь. Это же я. Я не причиню вам вреда — в глазах общества я ваш муж, я должен охранять и беречь вас. И ваше дитя тоже; никто не знает, что оно не от меня.
Он начал снимать правую перчатку, дёргая за пальцы, но вдруг остановился, словно что-то припомнив, и медленно вернул её на место. В его пустых глазах промелькнуло какое-то чувство, острое, жгучее, и он вдруг упал на колени, с жаром обняв её ноги, целуя их сквозь тонкую светлую ткань платья.
— Ева, милая! — шептал он, прижимая женщину к себе, стискивая её колени с такой силой, что, казалось, его пальцы впивались меж волокон мышц. — Если б ты знала, как я устал! Если б ты знала, как мне надоела эта чёртова война! Давай всё бросим и уедем куда-нибудь? Давай все и всех забудем и просто поживем для себя, — я ведь богат, очень богат!
В
— Милый, хороший, — произнесла она, и её ладонь легла на тёмный пластик его странного головного убора. — Но вы же знаете, я не могу… я не люблю вас, Орландо, и никогда не полюблю…
Но он, казалось, не слышал. Продолжая тискать, сжимать её тело, он шептал пылкие признания срывающимся голосом взахлеб, и его сбивчивая речь была горячечной, одержимой. Ева попыталась отстраниться, убрать его руки, но он уцепился сильнее, и жадные ладони, словно лапы паука, цепляясь за одежду, ползли всё выше, сжимая женщину и оставляя синяки на коже — даже Вейдер с его механическими руками не причинял ей такой боли своими прикосновениями, — подумала Ева, — а его горячие губы оставляли свои поцелуи-отметины на теле, и казалось, её затягивает в какое-то вязкое, густое, горячее болото, из которого выбраться самостоятельно она не сможет.
— Орландо!
Вайенс продолжал шептать что-то захлебывающимся голосом, и осторожные попытки освободиться были бесполезны — он лишь крепче сжимал свои пальцы на её бедрах.
Стараясь отстраниться, Ева откинулась назад, опершись о стол, но это вязкое болото не отпускало, горячая пятерня мужчины жадно обшаривала её, словно клеймя, словно оставляя свои отпечатки повсюду, и Ева взвизгнула, когда рука в черной перчатке ухватила её за грудь.
— Мне больно!
Ее гневный крик словно отрезвил Вайенса, и его острые жёсткие пальцы, раскаленными штырями впивающиеся в тело, разжались, он отпрянул и поспешно встал на ноги, пряча взгляд.
— Простите, — произнес он своим сухим мёртвым голосом. — Просто устал. Я думал, что вы… простите.
— Я понимаю. Это ничего, — произнесла Ева, стараясь смягчить свой голос, чтобы сгладить ощущение ненависти и отвращения, проскользнувшее в нём по отношению к Вайенсу, но ничего исправить было нельзя.
Вайенс снова взглянул на неё отстранённым странным взглядом, который так не вязался с той отчаянной горячностью, с какой он только что раскрылся перед женщиной, и в прищуре его глаз Еве почудилась злобная, недобрая усмешка.
* * *
Приезд Вайенса и его странное поведение взволновали Еву, и она в конце дня поспешила в свои покои, словно он гнался за ней по пятам
Всё тело горело, и она никак не могла отделаться от ощущения того, что отпечатки его горячих ладоней, наливаясь багровым светом, просвечивают сквозь тонкие розово-голубые шелка платья.
Горячая ванна помогла ей расслабиться, но Ева долго отмывала эти горящие прикосновения со своей кожи, втирая душистые пенящиеся шампуни.
…Впрочем, Вайенс даже не попытался повторно подойти ней, коснуться её. Сразу после сцены в кабинете он принял у неё накопившуюся информацию и решительно отстранил от управления Риггелем.