Эвиал

Абдуллин Нияз Н.

— Это как?

— Ну, руками ведь ребёнка девке не заделаешь. А больше-то им и не чем, ха-ха-ха!!! — учителя вдруг согнуло пополам в приступе полубезумного смеха. То ли от гордости за последний подвиг отважного ослика, то ли просто обстановка брала своё. Когда же смех его прекратился, он мрачно заявил: — Трубадура собираются казнить как одержимое животное. А в качестве милости Спасителя как к заблудшей, невинной твари его «просто»… сожгут. Казнят, так сказать, без крови.

— Зомби им в печенку, — сплюнул Папус. В этот момент заскрежетал

в замке решётки ключ. Вошли трое: отец Конрад и двое экзекуторов при оружии. И с сетью. «Боятся», — подумал Папус. Только тут он обнаружил, что сам он лежит связанный. Запястья и щиколотки его стягивали тугие узлы.

Отец Конрад устроился на принесённом специально для него трёхногом табурете. Он упёр свои огромные кулаки в бёдра и стал пристально смотреть на Азраила. Потом он, видимо, не найдя ничего достойного своего взгляда, перевёл его на Папуса. Глаза инквизитора светились нехорошим блеском. Искорки плясали в них как на острие упёртого в горло жертвы клинка.

— Значит, Осинки? — сказал он, наконец. — Я вспомнил тебя, Папус.

— Ох, неужели? Рад за Вас, отец Конрад, что у Вас нет старческого беспамятства, — Папус изо всех сил старался не удариться в воспоминания о том дне, когда впервые познал суть этого человека. Но память, как всегда, подводила. Как всегда не вовремя она подсунула в мозг мельчайшие подробности тех дней. Того дня. Того…

— Вы устроили мне кошмарную жизнь, после того, как объявили мою семью проклятой. И всё из-за того, что моих отца и мать разорвали на куски зомби!

— Теперь я точно вспомнил тебя, Папус, — покачал головой отец Конрад. — Но ты, как я вижу, нашёл своей семье достойную замену.

— Зато я Вас и не забывал, — процедил сквозь зубы Папус. — Знаете, чего мне потом стоило оставаться в Осинках? Это было похуже, чем, если бы меня самого просто загрыз какой-нибудь зомби. Я стал изгоем, отщепенцем.

— Только не надо мне рассказывать про своё трудное детство. Ты тогда сам себе его устроил, сказав, что хочешь всем отомстить за смерть своих родителей.

— Я и сейчас не отказался бы от своей мести. А начал бы прямо сейчас. С одного зарвавшегося священника.

— Папус! — Азраил пнул юношу в бок. — Умерь свой пыл! Не время!

— Твой… учитель, — Конрад произнёс последнее слово с какой-то злой иронией, — говорит дело, Папус. Вам и так предъявляется обвинение в довольно таки тяжких преступлениях. И нападение на служителей Святой Матери нашей Церкви далеко не самое опасное.

— Святая… Мать-ваша-Церковь, — отдельно, нарочито медленно и злобно произнёс слова юноша, — сама напала на нас. Без причины. Испугались ослика…

— А вот здесь уже следует второе ваше преступление, — не обратил внимания на колкость отец Конрад. — Приручение одержимого животного и использование его против служителей Церкви. Вдобавок — проникновение в запрещённую для вас зону. Суд уже состоялся.

— Без нас??! — Папус подался вперёд с такой силой, что казалось,

будто он и не сам встаёт, а тянет его кто-то.

— А зачем вы нам!? Свидетелей ваших преступлений и без того хватает. И все они, как один, подтверждают ваше причастие к преступному использованию чёрной магии. Приговор уже вынесен. Вас подвергнут публичной казни на центральной городской площади. По двести ударов плетью каждому. Скажите спасибо, — отец Конрад наклонился к Папусу, — что рядом находится ваша хвалёная Академия. А иначе я применил бы более подходящее, с моей точки зрения, наказание.

— Как к нашему ослу?

— Как к вашему ослу.

Отец Конрад резко встал с табурета и направился к выходу. Экзекутор нагнулся за табуретом и, взглянув в лицо Папусу, ухмыльнулся:

— Это я оглушил тебя, — медленно, со смаком проговорил он. Потом он, вроде, даже собирался плюнуть в лицо Папусу, и для этого ему потребовалось чуть запрокинуть голову и выпустить из виду ноги юноши… Хруст ломаемых костей возвестил о том, что табурет врезался в челюсть потерявшего бдительность экзекутора. Как это произошло, никто увидеть не успел. Только отец Конрад, обернувшись на стоны зажимавшего окровавленное лицо слугу, заметил, что ноги Папуса слегка изменили положение. Инквизитор до хруста сжал кулаки, но из камеры вышел, не сказав и не сделав ничего.

— Паупс, — укоризненно вздохнул милорд Азраил. — Положениеце у нас с тобой паршивое. А вот настроение — ещё хуже. Сейчас бы послушать твой сон.

— Какой сон? Зачем? — удивился Папус.

— Ну, ты же говорил, что он забавный, «как коза на льду». Посмеялись бы вместе.

— Сон? — Папус пожал плечами. Чего порой не взбредёт в голову старику. Но потом: — Стойте. Сон! Ведь это ключ! У Вас, учитель бывали когда-нибудь вещие сны?

— Нет, я не занимаюсь предсказанием будущего. А у тебя что, были?

— Сомневаюсь. Но этот… Вы видели мои конспекты по некромантии?

— Снова — нет. Это ведь не моя тетрадь, и я не знаю, что успел там записать нового наш друг, который отдал тебе ту тетрадь. Хотя, лекции Даэнура…

— Там была одна схема, изображавшая какой-то странный ритуал с использованием младенца.

— Младенца? — учитель задумался, но потом его лицо просияло: — Постой, я кажется, понимаю. А что было во сне?

— Младенец. В точности, как на рисунке в моей тетради. Он плакал, а слёзы его были какие-то ненормальные.

— Боги, — прошептал Азраил. — Я вспомнил. Рисунок был вшит в тетрадь, так? — Папус кивнул. — Тот некромант украл его из библиотеки отца Мариуса, главы Инквизиции. Я видел эту схему. Тогда мне показалось, что смысла и пользы в ней — как с козла молока. Но вот на самом деле…

— Что? Это и есть тот самый способ инквизиторов, которым они упокаивают погосты?

— У нас нет доказательств. Мой посох с пробой магии — у инквизиторов. А твои конспекты с прочим добром, наверняка, тоже. Не сомневаюсь, что серые успели обыскать нашу комнату.