Эвкалипт
Шрифт:
— Теперь канарейка садилась то на его плечо, то на ее. Мисс Кершнер пыталась подучить пташку пощипать ученика за ухо. Пора было решаться. Теперь после уроков хозяйка подавала на стол крохотные медовые пирожные на синих блюдечках и расспрашивала гостя о здоровье. Порою она надевала вышитую блузку с воротничком-стойкой или какую-нибудь особенную брошку — и спрашивала, нравится ли ему. Сак-лер все более и более ощущал притягательность привычки — ему нравилось просто заходить в гости, просто быть там, и бог с ними, с уроками!
И однако ж, стоило Саклеру скользнуть взглядом по алебастровой
И вот однажды, воскресным вечером, когда мисс Кершнер вышла из комнаты, рассказывая что-то на ходу, Саклер снял канарейку с плеча, засунул трепыхающуюся пташку в карман пиджака — и был таков.
Он прошел мимо окна: ярко освещенная комната с пианино по-прежнему пустовала. Не вынимая руки из кармана и сжимая птичку в кулаке, заводчик чуть не бегом поспешил домой.
Там поднялся на второй этаж, вернул канарейку в клетку. Полежал немного на кровати. Вспомнил тот вечер, когда впервые заглянул в комнату пианистки, увидел, как пташка мотыльком порхает по комнате, отметил тонкую талию девушки. Она ведь тоже живет одна. Интересно, что она сейчас поделывает… Если ее происходящее смущало и озадачивало, так ведь и он чувствовал ровно то же. Теперь, когда канарейка водворена в надежную клетку, можно на досуге поразмыслить, с которой из живущих на первом этаже самочек самца лучше спарить. После пианино мисс Кершнер чириканье канареек, обитательниц нижнего этажа, звучало до странности приглушенно.
На следующее утро, поднявшись спозаранку, Клем Саклер сдернул с клетки халат, которым всегда накрывал ее на ночь. На металлическом полу на боку лежал серый самец — мертвый.
Эллен расхаживала взад-вперед.
— Где ты такое слышал? Что за ужасная история! Мне таких людей всегда жалко. Ты, небось, все выдумал. — Эллен остановилась прямо перед рассказчиком. — Правда?
Вот теперь молодой человек смог рассмотреть ее во всех подробностях. Взгляд его неспешно блуждал между бесчисленных родимых пятнышек и веснушек. Что до Эллен, ее вопросы словно напомнили незнакомцу о том, в каком состоянии платье девушки. Не опуская глаз, Эллен не поручилась бы, ей застегивают пуговицы или, наоборот, расстегивают.
А молодой человек между тем заговорил вновь.
— Когда заводчик канареек постучался в дверь мисс Кершнер, у него все плечи были перхотью осыпаны. А она косила на один глаз — ну, что-то в этом роде. И комнаты обставила вопиюще безвкусно: среди музыкантов такое не редкость. Загадка из загадок: ну как, скажите на милость, в одном человеке пробуждается влечение к другому? Кто объяснит? Впору было бы подивиться, да только оно на каждом шагу случается. Заслышишь чей-то голос — ну, например, мужской голос, в темноте или там за дверью — порою и этого достаточно. Но наверное, тут скорее срабатывает сочетание всякого разного. Ты что думаешь?
— Одного голоса недостаточно, по-моему.
— Наверняка бывают случаи, когда влечение возникает нечаянно, само по себе. Дескать, так вышло — и все тут, — предположил незнакомец. — Это тайна за семью печатями. Никакой логики тут нет, — добавил он. И для вящей убедительности покачал
— Логики? — Эллен с трудом сдержала смех.
— Ну то есть человеку просто выбора не дано.
Разговор то нарастал, то затихал; между деревьев наискось падали свет и тень. Незнакомцу давно полагалось уйти. Со всей очевидностью, ему хочется остаться! Вновь нахмурившись, молодой человек отвернулся от собеседницы.
— А ты и сам не знаешь, правдивы твои истории или нет? — Девушка затаила дыхание: ничего больше в голову не приходило.
Вопрос так и повис в воздухе, оставив ощущение задушевной недоговоренности, что само по себе тоже, наверное, тайна.
27
DIVERSICOLOR [55]
В одном городишке к западу от Сиднея на главной улице стояло кафе; хозяйничал в нем некий грек. Посередке кафе было поделено на отдельные кабинки; столики крепились к полу, и на каждом стояло стеклянное блюдо с нарезанным белым хлебом. Стены были окрашены в цвет морской волны, а рядом с кофейным автоматом для производства «капучино» висела выдранная из журнала фотография белого монастыря на голом утесе.
55
Эвкалипт разноцветный (Е.diversicolor), он же карри.
Жена грека стряпала на заднем дворе, дочка подавала на стол, а сам грек весь день сидел за кассой, поглядывая по сторонам, все ли в порядке.
Эта самая дочка с длинными, черными, распущенными по плечам волосами ходила в блузках с низким вырезом, а иногда — в футболке. Ни платьев, ни юбок она не носила. Вид у нее был вечно недовольный. Она все больше помалкивала.
Грек перевез семью в глубь материка, как можно дальше от моря, чтобы дочка его не показывалась на людях в купальнике. Поговаривали, что тело ее изуродовано винно-красным пятном, хотя никто — и уж разумеется, ни один из бахвалов, штаны просиживающих в кафе всякий вечер, — не видел пятна своими глазами.
Городок был тихий, сонный, бессобытийный. Те немногие юнцы, что в нем остались, разбазаривали лучшие годы жизни, рассуждая о машинах и строя предположения насчет официанточки, — а стоило ей подойти, как тут же теряли дар речи и глупо усмехались. Ежели кому-то выпадала удача сводить ее в кино или прокатить в соседний город, отец требовал, чтобы дочь была дома к одиннадцати, а сама она ни одной живой душе не дозволяла поглядеть, что у нее там, под блузкой и джинсами. Рядом с этими юнцами она выросла. Она слишком хорошо знала, как они мыслят, о чем говорят и какие прически будут носить из года в год.
Однажды утром в одной из кабинок утвердился никому не известный приезжий — и заказал завтрак.
Уши у него были большие, голова — маленькая. А еще он был при галстуке. Чтобы чем-то себя занять, он убил добрых десять минут, пытаясь уравновесить меню на крышке хлебницы.
Приезжий только глянул на длинноволосую официантку — и с тех пор завтракал там каждое утро. Он всякий раз пространно объяснял, как именно следует взбалтывать яйца, думая позабавить девушку; она же все пропускала мимо ушей.