Эволюция
Шрифт:
Она никогда в своей жизни не видела так много людей, и ещё меньше — столпившихся в таком небольшом месте. Несмотря на то, что она видела поля, она по-прежнему не представляла себе, как такая огромная куча народа могла прокормить себя; конечно, они должны были вскоре распугать всю дичь и сожрать все съедобные растения в округе. И всё же она видела разделанные туши, сложенные рядом с одной хижиной, и корзины зерна возле другой.
И здесь было много детей. Некоторые из них увязались за Юной, дёргая её за рубаху и таращась на её светлые волосы. В таком случае хотя бы это уже было правдой: здесь действительно было больше детей,
Мужчины толпились вокруг Кахла и Юны, треща на своём непонятном языке. Похоже, что они поздравляли Кахла, словно он был охотником, который вернулся домой с дичью. Когда мужчины поглядывали на неё, она видела, что их зубы были в плохом состоянии — такими же плохими, как у Кахла.
Внезапно у неё сдали нервы. Слишком много людей. Она отпрянула, но они шагнули за ней, подступая всё ближе, а дети щипали её желтоватые волосы и вопили. Она стала паниковать, задыхаясь. Она очень хотела увидеть хоть клочок зелени, но зелени вокруг не было — лишь фекально-бурый цвет навозной кучи на этом месте. Мир завертелся вокруг неё. Она упала, беспомощно роняя мясо Кахла в грязь. Она расслышала гневный вопль Кахла. Но дети и взрослые по-прежнему шумели вокруг, глазея на неё и смеясь.
Она медленно и неохотно приходила в себя.
Её занесли внутрь одной из хижин. Она лежала на полу, на спине. Ей был виден дневной свет, проникающий через трещины и швы в крыше над ней.
И Кахл снова был на ней, ритмично толкающийся и тяжёлый. В его дыхании она ощущала лишь запах пива.
В хижине были другие люди, движущиеся в тусклом полумраке и болтающие на языке, который она не могла понять. Было много детей разного возраста. Ей стало интересно, все ли они были детьми Кахла. К ним подошла женщина. Она была низкорослой, как все остальные, и худой; у неё было дряблое и морщинистое лицо, а чёрные волосы были уложены вокруг лица. Она несла чашу, полную какой-то жидкости. Она выглядела старше, чем Юна.
Мясистая ладонь Кахла плотно, до боли сжала её челюсти.
— Смотри на меня, свиноматка. Смотри на меня, не на неё.
И он продолжил свои движения, ещё сильнее, чем до этого.
На рассвете черноволосая женщина — которую, как оказалось, звали Гвереи — пришла, чтобы разбудить Юну пинком под зад. Юна поднялась с грубой, грязной подстилки, которую ей дали, пробуя не задохнуться в спёртом воздухе, в котором тяжело воняло потом и кишечными газами.
Женщина что-то затараторила Юне, указывая на очаг. Потом, раздражённая непониманием Юны, она выскочила из хижины. Она вернулась с толстым чурбаком, который бросила в огонь. Расталкивая детей со своего пути, она раскрыла яму в земле, в которой было много белых предметов волнистой формы. Вначале Юна подумала, что это, возможно, были грибы. Но женщина откусила кусок одной из этих вещей, и разломила другие, пригоршнями бросая их шумящим детям.
Она бросила кусок этой белой штуки Юне. Юна осторожно попробовала её. Она была мягкой и безвкусной; ощущение было такое, словно кусаешь дерево. И ещё она была грубой, с твёрдыми частичками внутри, которые тёрлись об её зубы. Но она ничего не ела с момента своей последней остановки
Это был её первый кусок хлеба, хотя пройдёт ещё много дней, прежде чем она узнает его название.
Пока они ели, Кахл храпел на своей постилке. Юне казалось странным, что он предпочитал оставаться с женщинами, но здесь не было видно никакой мужской хижины.
Когда они поели, Гвереи повела её с собой из города, и они направились вверх по склону долины, к открытым местам на дальней стороне. Они шли молча, потому что в их языках не было ни одного общего слова: Юна оказалась окружённой стеной непонимания. Но она почувствовала облегчение, уже просто покинув огромный человеческий муравейник, которым был город.
Вскоре к ним присоединились другие женщины, дети старшего возраста, и несколько мужчин. Они шли по колеям, выбитым в земле ногами бесчисленных людей. Некоторые из женщин глазели на Юну с любопытством — а мужчины оценивающе — но они выглядели уставшими ещё до того, как их день успел начаться. Её интересовало, куда они все шли. Никто не нёс никакого оружия — ни копий, ни силков, ни западней. Они даже не искали следы или помёт, какие-то иные приметы, указывающих на то, что здесь были животные. Они даже не приглядывались к земле, которую населяли.
Наконец, она пришла на открытые пространства, которые заметила вчера — на поля. Гвереи привела её на одно из этих полей, где уже работали люди. Гвереи вручила ей инструмент и начала о чём-то болтать ей, помогая себе мимикой, держа кулаки вместе и процарапывая в воздухе воображаемые борозды.
Юна осмотрела инструмент. Он был похож на топор с каменным колуном, закреплённым на деревянной рукояти с помощью сухожилий и смолы. Но он был большим и явно слишком тяжёлым, чтобы использовать его как топор, а изогнутое каменное лезвие сделало непрактичным его использование даже в качестве колющего копья. Пока Гвереи вопила на неё со всё большим разочарованием, она лишь смотрела на неё в ответ.
Наконец, Гвереи была вынуждена показать ей. Она наклонилась над землёй, сжимая инструмент, и вонзила лезвие глубоко в землю. Потом она попятилась назад, на прямых ногах и наклонившись, протаскивая лезвие сквозь землю. Она оставила в земле борозду глубиной в ладонь.
Юна видела, что другие люди делали то же самое, что и Гвереи, тянули свои изогнутые топоры сквозь землю. Она вспомнила, что видела, как люди делали это вчера. Это была такая простая задача, что с ней справился бы и ребёнок, если бы ему хватило сил. Но это была тяжёлая работа. Процарапав борозды длиной всего лишь в несколько шагов, они все хрипло дышали, а их лица покрывал слой пота и грязи.
Юна по-прежнему понятия не имела, зачем они это делали. Но она взяла у Гвереи инструмент и вонзила лезвие в землю. Потом она согнулась, как это делала Гвереи, и тянула его за ручку назад, пока не процарапала борозду в точности как у Гвереи. Одна женщина иронично похлопала.
Юна вернула инструмент Гвереи.
— Я это сделала, — сказала она на своём собственном языке. — Что теперь?
Ответ оказался простым. Она должна была снова проделать то же самое, немного в стороне. И ещё одну за ней. Она, и остальные люди здесь не должны были делать ничего другого — только процарапывать эти отметины в земле.