Эволюция
Шрифт:
Болезнью, которая разразилась среди них, была корь.
Конечно же, человечество всегда было добычей для некоторых болезней: среди самых древних недугов были проказа, фрамбезиоз и жёлтая лихорадка. Многие из них вызывали микробы, которые сохранялись в почве или в популяциях животных — так, жёлтую лихорадку переносили африканские обезьяны. Но у людей было время, эволюционное время, чтобы приспособиться к большинству таких болезней и паразитов.
С появлением новых, плотных общин появилась новая зараза — «болезни толпы», такие, как корь, краснуха, оспа и грипп. В отличие от более древних болезней, микробы, вызывавшие эти болезни, могли выживать исключительно в телах
Но, если они инфицировали толпы людей, они должны были и появиться в толпе. И так это, собственно, и было: толпы животных, сильно социальных существ, стада которых теперь жили рядом с людьми — животных, которыми эти болезни долгое время ограничивались. Туберкулёз, корь и оспа достались людям от крупного рогатого скота, грипп — от свиней, а малярия — от птиц. Тем временем, когда начали строить склады для зерна, популяции переносчиков инфекционных заболеваний — крыс и мышей, блох и клопов — достигли немыслимой плотности. Однако те, кто выжил, выработали определённую сопротивляемость, хотя некоторые из её механизмов были несовершенными, с разрушительным побочным действием. Механизмы адаптации работали слишком медленно по сравнению с бешеным темпом изменения человеческой культуры, чтобы успевать сглаживать эти недостатки.
И охотники-собиратели не могли оказать никакого сопротивления расширению границ сельхозугодий. Они были подавлены уже просто тем, что их земли заселяли массы соседей-земледельцев.
Этот переход от старого образа жизни к новому был критическим моментом человеческой истории. Происходил массовый неосознанный выбор между ограничением прироста населения в целях соответствия доступным ресурсам, как это было у охотников-собирателей прошлого, и попыткой увеличить производство пищи, чтобы прокормить растущую популяцию. И как только этот выбор был сделан, наступление фермеров могло лишь ускоряться. И после этого народ, сохранивший приверженность прежнему образу жизни, выживал лишь в наиболее экстремальных местообитаниях: на окраинах пустынь, среди горных вершин, в самых густых джунглях — в таких местах, которые не могли окультурить земледельцы.
Так случилось в Африке, где земледельцы банту, обладающие железным оружием, расселились из Западной Сахары, тесня людей вроде пигмеев и койсанских народов — предков Джоан Юзеб — и прошли, в конце концов, весь путь до восточного побережья Южной Африки. Так случилось в Китае, где земледельцы с севера благодаря географическим особенностям Китая распространились на юг, сменив сравнительно однородной культурой прежнее население на значительной части тропической Юго-Восточной Азии; они гнали прежнее население этих мест перед собой, вызвав тем самым вторичные вторжения, направленные в Таиланд и Бирму.
А огромное, тянущееся с запада на восток пространство Евразии весьма сильно способствовало экспансии. Земледельцы легко расселялись в широтном направлении, расселяясь в места, где климат и длина светового дня были схожи с условиями на их родине и так хорошо подходили для их культурных растений и домашних животных. Потомки земледельцев из Ката Хуук, владеющие крупным рогатым скотом и козами, свиньями и овцами, высокопродуктивными пшеницей и ячменём, постоянно множащие свои ряды, построили могущественное царство пшеницы и риса. Пирамиды Египта были построены рабочими, которые питались растениями, чьи предки были родом из Юго-Западной Азии. Они возьмут с собой индо-европейский язык, на котором говорят, но он разделится, видоизменится и распространится, давая начало другим языкам: латыни, немецкому, санскриту, хинди, русскому, валлийскому, английскому, испанскому,
На всём протяжении этого огромного пространства окультуренной земли забурлят жизнью города, а империи будут возникать и исчезать, словно грибы. И всюду, где оказывались земледельцы, они несли с собою ужасные болезни — дурную пену на гребнях волн языка, культуры и войны.
— Пойдём с нами, сестра, — поддавшись импульсу, предложила Юна.
Сион взглянула на Керама и Мути, и рассмеялась.
— Это будет невозможно, — она с выражением муки на лице взглянула на детей Юны, которые спали на руках у Мути и Керама. Потом она шепнула: «До свидания», и поспешила обратно к хижинам.
Юна захотела попрощаться с ней, но подумала: «Это будет последнее слово, какое я когда-либо скажу на своём собственном языке. Потому что я никогда не вернусь сюда. Никогда».
Поэтому, не сказав ни слова, она отвернулась и, забрав детей, продолжила свой целеустремлённый поход на запад, к новому городу на побережье.
ГЛАВА 15
Угасающий свет
Рим. Новая эра (н. э.) 482 год
I
В Риме солнце светило ярко, и людям, привыкшим к более умеренному климату Галлии, итальянский воздух казался жидкостью. Повсюду стояла ужасная городская вонь: от костров, кухонь, но главным образом от сточных вод.
Аталарих пытался сдерживать свои эмоции, когда Гонорий вёл его на Форум.
Измученный старый Гонорий всё брёл вперёд, облачённый в поношенную тогу.
— Не ожидал я, что солнце будет печь так сильно. Свет, наверное, придавал моим предкам форму, наполняя их энергией. О! Как я хотел увидеть это место. Конечно же, это — Священная дорога. Вот храм Кастора и Поллукса, там — храм Цезаря с Аркой Августа близ него.
Он отошёл в тень статуи — конной статуи героя, изваянной в бронзе, один только постамент которой был в десять или двенадцать раз выше Аталариха — и прислонился к мрамору, хрипло дыша.
— Август сказал, что принял Рим кирпичным, а оставил его мраморным. Видишь, белый мрамор привозят из Луни, что на севере, а цветной мрамор — из Северной Африки, Греции и Малой Азии — сегодня это уже не особенно экзотические места…
Аталарих слушал своего наставника, сохраняя бесстрастное лицо.
Это было сердце Рима. Именно здесь решались все городские дела даже во времена Республики. С тех пор правители и императоры, начиная ещё со времён Юлия Цезаря и Помпея стремились завоевать себе авторитет, украшая это древнее место, и его окрестности превратились в настоящий лабиринт из храмов, дорог для праздничных шествий, триумфальных арок, базилик, залов заседаний, трибун и площадей. Над всем этим по-прежнему высились императорские резиденции на Палатинском холме, став символом верховенства власти.
Но сейчас, конечно же, императоры исчезли, как республиканцы до них.
Сегодня Аталарих захотел надеть свои лучшие украшения из металлов — пояс с застёжкой из бронзы с тонкими нитями серебра и золота, вкованными в гравированный на ней узор, и заколку из золота с серебряной филигранью и гранатами, которая удерживала его плащ. Его варварские драгоценности, над которыми так жёстко потешались римляне, заблестели в свете яростного итальянского солнца даже здесь, в древнем сердце их столицы. А чтобы напоминать себе, откуда он прибыл, Аталарих носил надетую на шею табличку из помятого олова, которой его отец был помечен как раб.