Эйс
Шрифт:
Особенно хорошо у Грини получалось видеть недостатки людей, причем для тех же самых недостатков у себя находились оправдания. Он шел по самому легкому пути: не боролся со своей черной стороной души, а просто находил людей хуже себя. Становится правильным казалось слишком поздно. Он просто не умел жить по-другому. Когда осуждаешь других, замечаешь чужие грехи, сам себе на их фоне уже не кажешься таким говном. И здесь присутствовала тоже хитрая, может, не вполне осознанная уловка: «ложное признание». Вслух окружающим говорится, что «я плохой человек и у меня страшные мысли в голове», но на самом деле убежден,
При всех отягчающих обстоятельствах, хороших и плохих поступках, считать Гриню абсолютным злом было неверно: беспределом не занимался, паскудных вещей не творил. С нормальными, по его мнению, мужиками, общался по-человечески. Имел много друзей и товарищей, которые часто обращались к нему за помощью, зная, если будет возможность помочь – не откажет. Как мог заботился о жене и любил сына, мечтал обеспечить семье светлое будущее. Стараясь как можно дольше отгородить от влияния улицы, с малых лет отдал ребенка в спорт, предполагая, что если физическими данными пойдет в него, достигнет многого. В лучшие времена Гриня вдвоем с Ярым легко могли отбиться от пятерых, вооруженных ножами и кастетами.
Он не загадывал будущего, но отчаянно не желал сыну похожей судьбы. Искренне переживал, кем вырастет отпрыск при постоянном отсутствии отца, сможет ли жена справиться одна. Не сядет ли на иглу, не сопьется ли, не сядет на малолетку.
Размышления Грини прервались криками зэков:
– Что за кипиш?
Он выглянул из-за стоявшего рядом Сипача. Происходило нечто странное и непонятное. Несколько заключенных упали на пол, другие корчились, третьи орали надзирателям чтобы вызывали лекарей. Кругом царили гвалт и неразбериха. Неожиданно сокамерник осел тяжелым бесформенным кулем на пол, изо рта пошла пена.
– Сиплый, Сипач, - Гриня кинулся к товарищу.
Судороги волной пошли по телу. Зек одной рукой и коленом с силой прижал руки к полу, пытаясь унять приступ. Сиплый продолжал биться в страшном припадке. Правой рукой Гриня надавил на жевательные мышцы, надеясь разжать плотно сомкнутые челюсти. Однажды он видел, как оказывают помощь при эпилепсии и машинально попытался воспроизвести действия санитаров.
– Тащи ложку, – рявкнул он на застывшего Митяя.
Сипача трясло в жесткой лихорадке. Глаза невидяще смотрели в никуда, лицо покрывалось пятнами.
– Откинуться решил?
– зэк перевернул тело на бок, чтобы друг не захлебнулся. – Хорош! Митяй!!!
Гриня действовал быстро и хладнокровно. Не дождавшись реакции кореша, он дотянулся до ложки и просунул её между зубами, прижав язык вниз. Сиплый шумно втянул воздух, но амплитуда непроизвольных сокращений увеличивалась. Гриня с силой удерживал Сиплого на месте, как вдруг почувствовал, что на него стал заваливаться Митяй. Откинув плечом тяжелое тело, он нащупал пульс на шее у Сипача, одновременно отмечая боковым зрением начавшиеся конвульсии у второго товарища.
– Начальник, - взвыл Гриня, - в кресты их.
В голове билось: «Отравили, падлы». Сиплому, похоже, уже ничем нельзя помочь. Отнявший ни одну жизнь, Гриня ни с чем не мог перепутать смертельную агонию.Оставив лежать друга, он перекинулся ко второму, едва дышавшему сокамернику.
– Дыши, Митяй, дыши, - Гриня поменял тактику, перевернул зэка на спину, начал
Через несколько минут безрезультатных усилий все было кончено. Татарина невозможно было узнать – вместо привычного естественного цвета на лице и теле проступили все цвета радуги. Глаза закатились под лоб, искаженное от боли лицо раздулось, превратившись в жуткую фантасмагорическую маску.
Гриня поднялся и сквозь туман, как при замедленной съемке, наблюдал за происходящим: заключенные извивалась на полу; пара человек пытались оказать им помощь. Кто-то отступил подальше, испуганно жался к стене, не желая ни в чем участвовать; остальные стуча по железной решетке звали надзирателей. Через минуту в помещение ворвались сотрудники ГУФСИН, раздавая удары направо и налево.
– Всем лежать! Руки за голову!
– Вы что, волки… – только успел сказать Гриня перед тем, как у него поплыло перед глазами. Он рухнул как подкошенный, не увидев, как, подбегающий «лягушонок» оторопело застыл на месте с занесенной дубинкой.
***
Яна откинулась на сиденье и закрыла глаза. Она старалась не думать ни о позывах к тошноте, ни о ликвидации, сосредоточившись на аутотренинге и повторяя про себя как мантру: «Все хорошо, я спокойна. Мое тело расслаблено. Мои силы возвращаются с каждым вдохом. Я дышу ровно и спокойно. Я чувствую себя хорошо…» Многократно проговариваемые одни и те же фразы одурманивали. Внушение сработало и Яна прогрузилась в глухое забытье.
Очнувшись от морока, женщина глянула на часы – с момента атаки прошло 28 минут. Хорошо. На восстановление ушло чуть меньше ожидаемого. Отмерила себе ещё несколько минут отдыха и вскоре интуитивно почувствовала, можно приниматься за вторую партию. Яна принялась нанизывать души новых заключенных. Первый, второй…, десятый…. Собралась силами, задержала дыхание, и… поняла, что не хватает решимости рвануть. Отталкивающе ощущения опустошения пугали. Из неё как будто на время вырывали душу. И хотя физическое истощение не сопровождалось нетерпимой болью, провал в черную яму был сродни острому приступу клаустрофобии.
«Черт побери, - подумала она, - прямо как самой себе эпиляцию в зоне бикини делать. Приклеишь восковую полоску, а потом пять минут волю в кулак собираешь, чтобы дернуть… Тут главное саму себя обмануть… Так. Зацепила и не давая разыграться страхам, неожиданно для себя самой…» - обманывая разум, Яна, стремительно оторвалась от липкой мерзости и тут же повторно обмякла в обмороке. Усилия того стоили, если бы она могла подсчитать число ликвидированных, то обнаружила бы странную вещь, подтверждающую теорию геометрической прогрессии. Во время второго захода число уничтоженных возросло ровно вдвое.
Придя в себя, она первым делом, снова посмотрела на стрелку циферблата – с последнего рывка прошло 23 минуты. «Плюс три на сборы душ в кучу. Итого двадцать минут. Пошел прогресс…»
Запал ещё оставался, но её продолжало мутить. Тошнота предательским комком подкатывала к горлу, вызывая слюноотделение как перед рвотой. Яна приложилась к бутылке с водой и, глубоко дыша, пыталась разжечь ментальное пламя. Удалось со второй попытки и скоро зло сгорело безвозвратно, уступив место чистой космической энергии, вливающейся тонкой струйкой через макушку.