Эйваз
Шрифт:
Мои занятия отличались от общепринятых форм обучения подростков в цивилизованном мире, и мне это нравилось. Трудности не пугали, жизнь представила нас друг другу еще задолго до этого момента – монастырь научил многому, дав хорошую базу для закалки характера.
Теперь же оставалось наконец-то встать на путь, выбранный сердцем, и погрузиться в мир ученика великого мастера.
Мои желания никуда не испарились, как предполагал Лео, наоборот – я стала еще больше одержима идеей: вернуться однажды в цивилизацию с зажатым в кулаке всесокрушающим возмездием и вонзить его острый клинок в сердце врага. Только так смогу спокойно жить дальше, только так обрету душевный
Сей-Ман – так звали моего наставника, моего учителя. Непревзойденного мастера, владеющего секретными знаниями и стилями в боевом искусстве – пенчак-силат. Именно о нем ходили легенды в монастыре среди монахинь, и именно о нем мне рассказывал могильщик Норбу.
Одну из этих легенд помню очень хорошо…
Поговаривали, что однажды, когда мастер жил еще в провинции среди людей, на их деревушку напала банда неизвестных, хорошо подготовленных и вооруженных людей. Доброжелательные жители, занимающиеся исключительно земледелием и скотоводством, не могли понять, что понадобилось этим головорезам – ведь кроме овощей, молока, мяса и шерсти взять у них было нечего. Сей-Ман сразился с шестью бойцами одновременно, и все они были мертвы уже спустя несколько секунд после начала поединка, а остальные – позорно бежали…
Вскоре после этого Сей-Ман покинул деревню, предпочтя жизнь отшельника.
Монахини поговаривали, что этот человек мог одним ударом мгновенно парализовать или даже убить любого, поскольку владел знаниями обо всех жизненно важных точках человеческого тела и способах воздействия на них.
Выяснился и еще один интересный факт…
Оказывается, именно с Сей-Маном каждый раз встречался Лео, когда прибывал сюда на Южный Тибет и когда после проведенного со мной времени в монастыре уходил куда-то в горы. Пещерная хижина, расположенная ниже в ущелье, на довольно-таки приличном расстоянии от вершины – где постоянно проживал учитель – была своего рода стыковочной базой для совместных медитаций и разговоров этих двух, казалось бы, абсолютно разных мужчин.
Интересно, о чем Лео говорил с Сей-Маном? Откуда он его знал? И почему вообще Сей-Ман шел на эти встречи, будучи затворником от всего остального мира?
Вопросов было много, но ответы пока отсутствовали…
С первого дня я старалась отдавать себя всю без остатка урокам учителя, жадно впитывая каждое слово, слетавшее с его губ, запоминая каждое движение, отслеживая каждый взгляд. Старалась ни на шаг не отходить от него, чтобы как можно скорее овладеть тайными знаниями.
Всегда с интересом наблюдала, как тренируется он сам, и чересчур усердствовала, пытаясь повторить за ним все движения точь-в-точь, завоевав таким образом его расположение, что явно было непросто. То, на что отводились месяцы – мне хотелось познать за несколько дней, я уверенно полагала, что мое стремление, мой искренний порыв, моя страсть к искусству силата сократит сроки обучения. И была готова ко всему: слышать треск собственных костей, чувствовать, как рвутся мышцы от перенапряжения, практически не есть и не спать…
Хотела посвятить каждую минуту пребывания здесь – обучению. Но Сей-Ман от случая к случаю упоминал лишь об основах, которые должны были во мне осесть первостепенно. Он говорил о безупречном владении любыми своими чувствами и о доброте свершаемых поступков.
Наше общение с учителем было скупым и немногословным – так повелось с первых дней. Если я пыталась задавать вопросы, он становился холодным,
Порой создавалось ощущение, что ему большее удовольствие доставляет общение со Скурудж, чем со мной: маленькая гималайская горная коза являлась для нас источником молока и, по всей видимости, незаменимым другом учителя.
Я терялась в догадках и утопала в размышлениях: чем же заслужила такое отношение к себе?
Возможно, моя спешка в подходе к изучению силата так раздражала учителя и вызывала недопонимание между нами…
Однажды я спросила его:
– Почему мы практически не разговариваем?
На что он ответил простой фразой:
– Одной из главных составляющих искусства является традиция молчания ученика, считается, что вопросы и любознательность происходят от шайтана. Я сам расскажу то, что нужно в соответствующий момент, в соответствии с уровнем знаний и умений ученика. Это понятно?
Мне оставалось лишь кивнуть…
Я понимала, что учитель – прав, но все чаще стала задумываться о том, что наши занятия скорее напоминали какую-то бутафорию – меня в них практически не было. Учитель много времени посвящал своим тренировкам, но меня в них брать не спешил, как будто не желая делиться тем, чем в полной мере обладал сам. Словно я не нравилась ему, словно считал, что я не достойна его времени, словно я была абсолютно не выгодным вкладом для его драгоценных познаний.
Мелькали всякие мысли, в том числе и такая: возможно, он не желал раскрывать свои уникальные элементы и знания, чтобы впоследствии я, а также и никто другой – не могла бы бросить ему вызов, и чтобы в случае чего он мог всегда одержать верх?
А может, он просто не верил в меня, как не верил Лео…
Я пыталась разглядеть ситуацию под разным углом – и так, и сяк – но не понимала, что происходит. Это угнетало, поскольку в моем представлении тандем из учителя и ученика был невероятно важной частью обучения. К тому же, несмотря на отсутствие расположения, учитель не прогонял меня за порог.
Конечно, не мне судить, как должны проходить занятия, но мои сводились лишь к растяжке, отжиманию, бегу по склонам и ношению воды в ведрах на коромысле, хотя имелся шланг, протянутый от родника к дому. Но Сей-Ман для чего-то заставлял меня пользоваться этим странным устройством, которое ранее мне встречалось лишь в детстве на страницах сказок.
А вот чего у меня было в избытке – так это примитивных и бесполезных, на мой взгляд, дел, повторяющихся изо дня в день. Сей-Ман заставлял меня по пятьдесят раз на дню делать одни и те же вещи: кипятить воду, остужать воду, снова кипятить и снова остужать, выкапывать яму и сразу забрасывать ее землей, вновь приступая к раскапыванию новой спустя мгновение.
Я часто психовала, уставая от монотонной бесполезной работы. И, отшвыривая надоевший котелок в сторону, обжигала руки, бурча про себя гневные ругательства. А однажды заехала себе в глаз лопатой, с остервенением копая пятнадцатую яму на дню, следствием чего послужил знатный фингал, с которым проходила неделю.
Обычно после такого всплеска эмоций учитель ничего не говорил, лишь добавлял мне новый урок – бросать камни в пространство до тех пор, пока рука не повисала жалкой плетью от бессилья и изнеможения. Очевидно, он считал мои стремления овладеть искусством супербойца – тем более в сжатые сроки – ветреными и несерьезными, в отличие от моего внутреннего настроя.