Фаэтон
Шрифт:
Ефрем долго бормотал во сне, ругался. Когда наконец затих, ровно задышал, Утяев встал с кровати и пошел к себе — тоже спать.
15
Ефрема выводил из терпения непоседливый капризный Маратик. С утра начал писклявить:
— Мы поедем на праздник? Я хочу на праздник!
— Петровна, угомони ты этого вьюна, — потребовал Ефрем.
До праздника ли, в самом деле, им было! Попали в город торгашей и никак не могут вырваться, вернуться на родину. Бур, правда, не производил впечатления обманщика, но каждый час в их судьбе все могло перемениться. Ефрем чувствовал себя сидящим на мине. Да еще этот дурацкий выигрыш. Одно желание жгло: дожить до вечера,
Тобби к празднику тоже готовились. В коридоре — суматоха, переводчика не дозовешься, Бур второй день не показывается.
И среди своих начался разлад. Маратик показал Асе книжку, которую ему подарил водитель, и теперь Ася, насмотревшись картинок, тоже вслед за Маратиком робко уговаривала Людмилу Петровну съездить, если можно, с ними на стадион. У Людмилы Петровны сил не хватило детям ответить полным отказом, и она стала просить Ефрема, чтоб хотя бы по телевизору посмотреть на это, судя по всему, шумное и красочное гулянье.
Ефрем взорвался:
— Да что вы, мать вашу в горчицу, с ума, что ли, посходили?! Утащат вас куда-нибудь, потом ищи-свищи! И совсем отсюда не выберемся!
Маратик, испугавшись крика, заплакал. Утяев, вспылив, заорал на Ефрема.
И вдруг в эту минуту раскрылась дверь и на пороге появился сам Бур.
Все разом затихли. Бур спокойно оглядел всех, что-то мяукнул стоящему за его спиной рыжему переводчику и удалился.
Рыжий переводчик жестом подозвал к себе Ефрема, и оба тоже удалились. А через четверть часа Ефрем, вернувшись, громко объявил:
— Слушайте все, черти полосатые! Едем на стадион!
Маратик запрыгал, захлопал в ладоши.
— Тихо! Я еще не кончил... Приказано всем переодеться! Тряпки сейчас принесут... Так что, граждане, маскарад! — И добавил свое любимое: — Как говорится, шут с вами. Семи смертям не бывать.
* * *
«В дни древнего праздника Первых Пришельцев сыны сынов далекой планеты Фаэтона, следуя традиции
своих праотцев и праматерей, на три лучших летних дня останавливают бурное течение жизни! Мы облачаемся в простые платья, едим простую еду, перемещаемся с помощью естественных средств передвижения, мы не ра-ботаем на вредных производствах, не позволяем себе никаких излишеств, наркотиков, не лжем, не убиваем, не обманываем. Целых три дня не будет в Желтом Дьяволе грустного человека, никто не услышит раздра-жающего шума, полицейских свистков и визга сирен не увидит суматохи, и ни один продавец, ни одна лотошница и билетерша не оставит чью-либо просьбу без внимания! Целых три дня отданы простому человеку. Мы едим, дышим, спим, как ели, дышали и спали наши далекие предки с планеты Фаэтон в первые столетия своего существования, то есть до эпохи переселения, до века излишеств, разгула, наживы и накопления капитала.
Законы истории таковы, что мы не можем вернуться к прошлому, к той эре Золотого Яйца, о которой ныне мечтают наши романтики. Мы постоянно оглядываемся назад, что б не оказаться людьми без рода и племени, ибо, как говорят наши поэты, — нет Истоков — не будет и Дельты».
— Ефрем Иванович, ты часом не слыхал про такую... э-э-э... эру Золотого яйца? Что за эра?
— Золотого яйца? Пес его знает. Что хоть читаешь?
— Да вот умора, ей-богу, листовка.
— Ишь ты! — Ефрем взял у Утяева маленькую газету. — Подбрасывают нам. Агитируют. Но мы все-таки вернемся домой, на родину!
Они ехали в коляске с поднятым козырьком — фаэтоне, каких сегодня в Желтом Дьяволе, где действительно не работал общественный
На передке сидел переодетый в кучера рыжий переводчик. Он лихо правил норовистой лошадью гнедого цвета с белой мордой, которая, застоявшись, видно, в конюшне, часто переходила на легкий галоп.
Все пятеро разместились в этом старомодном фаэтоне.
В глубине сидели совершенно неузнаваемые Людмила Петровна и дети.- Ася в пестром костюме мальчика и белой фуражке, под которой были запрятаны ее пружинистые косички. Маратик, напротив, в девчоночьем платье, которое он лишь после долгих упрашиваний позволил накинуть на себя. А Людмилу Петровну, отказавшуюся от брюк, заставили прятать лицо под маской. Ефрем и Утяев, сидевшие в открытой части фаэтона, были загримированы под аптекаря и лавочника.
Всюду в городе раздавался цокот лошадиных копыт. Попадались и рикши, но, конечно, основную массу гуляющих составляли по-смешному одетые в масках или париках веселые, пешеходы. Казалось, и в самом деде — в городе сегодня нет людей грустных, грубых, пьяных, одиноких; С небоскребов свисали огромные желтые флаги с изображением змеельвинообразной головы. А на площадях эти гигантские чудовища фонтанировали, лились потоки разноцветного холодного огня. Работали продовольственные магазины, ларьки, кинотеатры, и повсюду было безумное множество киосков по продаже лотерейных билетов, выигрыши на которые выдавались с открытых повозок, заваленных разного рода безделушками. Эти запряженные ломовыми лошадями повозки медленно двигались по улицам, и, по-видимому, любой предъявленный кучеру билет из любого киоска считался действительным и мог оказаться выигрышным.
— Елки зеленые, лошадей-то сколько понагнали! Откудова? — удивлялся Ефрем, который, вернув Утяеву листовку, вновь стал разглядывать прохожих и улицы, по которым они проезжали. — Агитируют нас, хотят спекулянтами сделать.
— Сам удивляюсь, — заикаясь, сказал Утяев. — Неужели можно ради праздника столько содержать лошадей? И где? За городом... э-э-э... в конюшнях?
— А может, их потом на мясо пустят? — Ефрем толкнул в спину переводчика-кучера, который за всю дорогу не проронил ни слова. — Эй, слышь-ка, объясни, друг, где у вас лошадей столько держат и зачем? — Переводчик не обернулся. — Эй, тебе говорят!
После третьего толчка в спину переводчик оглянулся и, грозя пальцем, быстро проговорил:
— У нас правят богачи, каста расистов. Вас предупреждали, что вы должны молчать?
— У нас нет врагов, дорогой.
— Враги Третьего Тобби отныне ваши враги. Еще раз прошу молчать.
Утяев и Ефрем, переглянувшись, пожали плечами.
— Вот тебе и праздник, как говорится, — вздохнул Утяев. — Интересно, что на этот счет... э-э-э... думают местные расисты-богачи?
— Нас домой бы отпустили... — вдруг громко произнес Ефрем. — А тут пусть разбираются сами как хотят!
Переводчик, не оборачиваясь, погрозил кулаком. Ефрем и Утяев замолкли. Шутки в сторону.
Такого огромного стадиона в двадцатом веке не мог увидеть ни один землянин. Если бы эту гигантскую чашу, наполненную людьми, а точнее сказать — человечками-муравьями, расползшимися по всем трибунам, вдруг приподнять над почвой, а затем опрокинуть, то родилась бы полуживая муравьиная куча, равная, наверно, по высоте горе. К счастью, для инопоостоанства понятия «верх, низ» относительные. Инопространство тоже вращается, оно не может никуда опрокинуть Желтого Дьявола. Вот если остановить вращение... Но что за дикая мысль! Впрочем, стадион походил на гигантское вогнутое чертово колесо, которое, если его раскрутить и сразу затем затормозить, быстро разбросает по касательной всю копошащуюся массу фаэтов-муравьев.