Фаэтон
Шрифт:
Дынхей в ночи мерцал тусклыми огоньками. Нет, на болоте не два-три десятка домиков, а две-три тысячи, как самое малое, нищенских хибарок, где ютятся обездоленные люди. Когда, сойдя с автобуса, они пошли по неровному деревянному настилу в сторону гостиницы, Утяев за изгородью увидел трех по пояс раздетых дынхейцев, они непонятно для каких целей из ямы выбрасывали плоскими лопатами полужидкий грунт. Стриженные под машинку, худые, в белых, измазанных грязью штанах, босоногие, рабочие походили на заключенных. Маратик, спрыгнув с настила, подбежал к изгороди,
Как в Дынхее можно жить? Мостики, полусгнивший деревянный настил, где поглубже — лодки, скованное болотом существование. А чем люди дышат? Утяеву пришлось захлопнуть форточку — таким смрадом тянуло снаружи.
И он со страхом думал: может, и Ефремушка теперь где-то здесь, среди болотных людей, в каком-нибудь бараке для заключенных? Этот трагический вариант был вполне реален, ибо, поразмыслив, Утяев пришел к заключению, что его друг, бесспорно, оказал сопротивление солдатам, вышедшим навстречу с ружьями наперевес, и тут-то его схватили и увели. Единственное, что ставило под сомнение этот вариант, — было поведение Икса. Почему переводчика так смутила профессия Ефрема? Сколько ни ломал Утяев голову, ответа не находилось.
— Как говорится... э-э-э... — беспомощно прошептал Утяев. Болела голова, ныли ноги. Он решил лечь, может, заснет.
* * *
Ефрем в самом деле оказал сопротивление. Увидев солдат с ружьями наперевес, он спрыгнул в кювет, залег. Стрелять было глупо, но на всякий случай он вынул пистолет из кармана. Солдаты прошагали мимо. И он хотел уже было подняться, как неожиданно несколько человек набросились на него сзади. Разбросав хилых солдатиков, он поднялся и выстрелил в воздух, но тут еще набежали синие солдаты и в конце концов отобрали у него оружие, скрутили, связали и повели, подталкивая в спину прикладами.
Его заперли в темном, без окон, сарае. Сидел связанный долго, ждал. Наконец пришли военные. Начался допрос. Переводчик — огромный детина с красной мордой — разговаривал грубо. Ефрем почему-то решил, что перед ним фашист. Не выдержав, огрызнулся:
— Сбавь малость тону, дубина!
Тот ударил в лицо кулаком. Ефрем ответил ногой в живот.
— Ах ты шкура фашистская! Я фронтовик, хлеборобна ты расист, мерзавец, захватчик!
Переводчика оттащили, заставили перевести слова. Ефрема. И тут произошло неожиданное. Ефрема быстро развязали, вывели из сарая, разрешили умыться, попить,; закурить. Потом посадили в машину и куда-то повезли — далеко за город, за болото.
Так он снова стал хлеборобом, ибо привезли его в
На другой день утром он уже был в поле, копал картошку, которая, казалось, растет не только на всех материках, но даже на почве инопространства, ибо чем бы без нее человеку питаться?
Икс сдержал слово. Утром, позавтракав в довольно грязном буфете, Утяева, Людмилу Петровну и детей посадили в автобус и повезли в новый город Гонхей.
Дорога все время шла в гору, и уже одно то, что они выбирались из болот, было приятно. Проехали небольшой участок леса, и снова потянулись заборы, но теперь более крепкие и высокие. Однако, привстав, Утяев увидел на фоне голубого неба черные жерла пушек. Вновь опустившись на сиденье, он встретился со взглядом Икса. Тот понимающе улыбнулся и отрицательно покачал головой.
— Нет, вы ошибаетесь, — сказал Икс.
Но после вчерашней истории с рюкзаком Утяев теперь не очень-то верил переводчику...
Новая высотная белая гостиница была вовсе не хуже любой новой гостиницы в любой столице мира.
Только окружали ее большей частью корпуса недостроенных домов, а несколько уже функционирующих зданий было явно нежилого типа. Утяев понял, что разрекламированный красавец Гонхей существует пока лишь на чертежах в архитектурных мастерских.
Оформив гостевые карточки и заплатив в кассу авансом пятьдесят пять пуговиц, они поднялись с рюкзаками в свой люкс. Икс предложил устраиваться и пообещал через час вернуться со справкой о местонахождении Ефрема Ивановича. Утяев дал на расходы переводчику еще пять пуговиц.
Закрыв за Иксом дверь, Утяев вернулся в комнату и сказал Людмиле Петровне:
— Чует мое сердце, этот тип уже знает, где Ефрем Иванович, и тянет, чтоб побольше выманить денег.
— О горе наше! Не жалейте вы их!
— Не так уж велик наш мешок... Ругаю себя, что разрешил Ефремушке транжирить деньги в Желтом Дьяволе.
— Мы же за возвращение на родину платили, а попали...
— Вновь в неволе. Еще худшей...
Людмила Петровна, разговаривая, снимала с Мара-тика рубаху, носки, чтоб выстирать их в ванне, где уже мылась Ася.
— Да где же мы находимся? На земном шаре такого безобразия нет...
— Как говорится, либо сон наяву, либо явь во сне.
— Только бы выдержать! Только бы выдержать! Я хочу вернуться на родину, домой...
Утяев решил, чтоб избежать лишних расходов, не обедать в столовой, а питаться пока оставшимися продуктами и стал выкладывать содержимое рюкзаков на стол.
Когда раскрыл свой рюкзак, замер в ужасе: мешка с деньгами не было! Сдавило дыхание, он опустился на стул, держа рюкзак в трясущихся руках.