Фактор Николь
Шрифт:
Николь не лень было писать мне письма по десять—двенадцать страниц каждое.
В Ладисполи она сказала мне: «Как будет, так и будет. В случае чего, я напишу об этом книгу. Алекс уже одобрил сюжет и конструктивные детали. Письма к тебе лягут в основу. Алекс и это одобрил».
Да, Кузя, он широкой души человек. Прямо сильно широкой.
«…У вас в моду уже вошли сумки на браслете? Маленькие сумки такие? Браслет на руку, от него толстая цепочка, а на цепочке – сумка. Если войдут, обязательно купи себе. Это очень сексуально.
У меня есть две такие,
Вот с такой сумкой я поехала в коттедж на выходные. Новый купальник, перламутровая сумка, стрижка почти налысо. Мой парикмахер, афроамериканец, сказал, что в этой стрижке я необыкновенная. Он считает, что я стремлюсь к adventures. [4] И ему это во мне нравится. Здесь не принято так рассыпаться в комплиментах. Не волнуйся, я не краше тебя. Просто почти налысо – это почти налысо. Среди волос у меня оказалось значительно больше синей кожи, чем мне бы хотелось. Мне пришлось взять у Кристины кепку. А к кепке – ее штаны и пиджачок, который я не могла носить, когда весила свои законные восемьдесят пять.
4
Приключения (англ.).
Алекс повез детей – Кристину и Ленку. Их третью подружку, Тату (ее здесь так и называют, считается, что это стильно), родители сослали с бабушкой на Кубу. Дети грустили. А я грустить не хотела. Я поехала в машине с Настей, Игорем и мальчиком. С тем самым.
В машине я дала себе слово, что оставлю его детям. Пусть у детей тоже будет первая любовь. Моя Кристина совсем недавно ходила с разбитым сердцем, ей было бы полезно переключиться. Плюс здоровая конкуренция с Леной. У той вообще всегда разбитое сердце, хотя ей только тринадцать. Лена – это дочь Насти и Игоря. Тату – дочь еще одних наших друзей, к которым приехал мальчик. Но они не смогли уделить ему все свое время и отправили к Насте и Игорю, потому что мы – банда!
Мы все здесь банда. А что делать?
В машине я выпила три «Смирноффа». Ты пьешь «Смирноффа»? Это вку-у-у-усно! И хорошо идет с травой. Или вы там не курите?
У нас не курят только дети и Алекс, но он всегда был нудный.
А во мне три «Смирноффа», а мальчик сидит рядом, и мы ржем. Спроси: «Чего вы ржали?» Я тебе не отвечу. А он, между прочим, не пил.
Моя перламутровая сумка упала на пол. Мы оба бросились ее поднимать. У Насти с Игорем большая машина jeep, но если двое ныряют на пол, то им становится тесно.
Кстати, никогда не могла понять, как американцы в таких нечеловеческих условиях лишаются девственности. Когда мы стукнулись лбами, я спросила мальчика именно об этом.
Олька, он тоже не понимает! Наш человек.
Я спросила у него, а как он лишился девственности, а он сказал: «Очень скучно. На кровати». И мы снова начали ржать…
Очень скучно… На кровати… Бедный ребенок…
Потом он нашел мою сумку – она укатилась под переднее сиденье – и взял ее в свои руки. Знаешь, как берут в руки судьбу?
Кстати,
Я сказала: «Отдай!» – и потянула сумку на себя. Он сказал: «Не отдам…» – и сильно сжал ее руками. Еще минута, и моя сумка была бы вся в синяках. Но я бросилась ее спасать.
Конечно, я зацепила его телесно. Локтем – его колено, пальцами правой руки – его левую ладонь, щекой – его плечо. Если честно, когда машина прыгнула на «лежачем полицейском», то я сама стала как этот «полицейский» и прилегла на него.
Он отпустил сумку, взял меня за плечи, осторожно тряхнул, посадил на место и взял меня за руку. Он еще выбирал перед этим, за что меня взять! Рассматривал меня частями и выбирал, мерзавец.
Представляешь, если бы он взял меня за грудь!!!
…И ничего бы не было. Потому что меня всегда брали за грудь, за ляжку, за жопу, если хочешь. И никогда, Олька, ты не поверишь, никогда – за руку.
Настя смотрела на нас в зеркало заднего вида. Он нахально улыбнулся и поцеловал мне большой палец. Самый непригодный для поцелуя, между прочим. А Настя не отводила взгляд. И мы могли попасть в аварию. А мальчик (с этого момента я даже не знаю, есть ли смысл называть его мальчиком) смотрел на нее так, как будто вызывал на ревность. Или правильно по-русски – взывал к ревности?
Я обиделась, вырвалась и выпила еще одного «Смирноффа». Он очень улучшил мне настроение.
В конце концов, решила я, выигрыш будет за мной. Я – мастер этого путешествия!!! Я знала, что получу от него все, что только можно. И останусь взрослой, стриженной, разочарованной и пустой как барабан.
Но он еще наплачется. Наплачется. Точно тебе говорю.
Точно тебе говорю, чтобы не орать в трубку: «Я влюбилась! Я влюбилась! Вяжите меня, если сможете».
Мы приехали в коттедж вечером. И он сразу показал мне облака.
Сколько мне осталось жить? Как ты думаешь, сколько я еще буду жить? Двадцать лет? Тридцать? Или до самой немощи – сорок?
Теперь всегда на облаках – где бы я ни была – у меня будет жить мальчик. И если его не будет рядом, облака поцелуют мой большой палец.
Ну не дура ли я?
Только не надо ничего про кризис среднего возраста, про водку, наркотики и рок-н-ролл. Попробуй поверить. Попробуй попробовать.
Он сказал: «Го, меня зовут Го. Маньчжоу Го».
Продолжение следует, Оль. Ой, как следует следует!..»
Это письмо было первым. И я не ответила на него. Хотя пионерская совесть подсказывала жуткую страшную отповедь с примерами из жизни, а особенно из литературы. Я хотела начать свой ответ так: «Окстись!» Но «окстись» не годилось для человека, который был воинствующим атеистом. Не годилось и другое начало: «Какой пример ты подаешь нашей Кристине, чужой Лене и сосланной на Кубу Тату?!»
Не годилось, потому что она, моя дорогая подруга, в тот момент подавала им еще не пример, а намек на мальчика и молодое дело могло взять верх… И их похожесть – Николь и ее дочери, Кристины, могла загнать в угол этого сердцееда Го. Кроме того, я ставила и на Настю, неизвестную мне подругу семьи, со взглядом заднего вида.