Фактор Николь
Шрифт:
Зато и для бегства – тоже ни капли. Ну, разве что для челночного или по кругу.
Я не лошадка, Кузя. Я – оборонец.
Я не могу уехать навсегда, хотя обязательно куплю дом где-нибудь в Порто-Фино, Мариезе или, на худой конец, в Ладисполи. Я уже отложила на это двадцать долларов.
Я сказала: «Нет»…
…потому что я не могу жить в чужом языке (и теперь этот чужой настигает меня по месту прописки);
…потому что я боялась и боюсь поездов, самолетов, трамваев и консьержек в приличных домах (скоро я буду жить в таком же, в приличном);
…потому
…потому что он мог сказать мне об этом раньше. Где-нибудь у нашего общего соска, первой парты, куда нас сгрузили как плоховидящих и малодерущихся детей из интеллигентных семей. Он мог сказать мне об этом тысячу раз на берегу, а не тогда, когда наша лодка больно билась о быт. Но тысячу раз он говорил мне совершенно о другом. И от этого другого я совсем не могла дышать. И даже глохла. И этим умный человек воспользовался бы миллион раз. Вставил бы между другим свою безумную идею, я бы кивнула, потому что это не было бы самым главным. В тот момент. И всегда. И умный человек напомнил бы мне после: «Ты же тогда согласилась!» И у меня не было бы выхода. Это же мои любимые ситуации, когда нет выхода. Именно отталкиваясь от них, я умею жить.
Он мог бы… Потому что он – умный. Самый умный из всех живущих на свете. Только, конечно, дурак.
– Ты еще выбираешь? Между нами и этим… вот этим всем… вот этой страной?! – Он так удивился, что даже начал кричать.
– Нет, – я покачала головой. – Нет.
– Ну, значит, через три года я закончу… и мы уедем, да?
Он мог спросить у меня об этом как раз через три года. И кто знает, что бы мы друг другу сказали. Может, он и не спросил бы вообще. Меня, например, полугодиями не спрашивали на алгебре и геометрии. И всем было только лучше: и мне, и учительнице, и нашему общему классному журналу.
– Нет, – сказала я.
– Тогда будем разводиться. Я не хочу здесь жить.
Его призывал жаркий ветер Средиземноморья.
Голос крови, Кузя. Мы же будем противиться ему, да? Но никому об этом не скажем.
Наш брак продлился тридцать восемь дней.
И еще четыре года (без первого после расставания) мы дружили семьями.
Рома был моим запасным. У правильной женщины всегда должны быть мужчины, за которых хоть завтра можно выйти замуж. И правильная женщина должна заботиться, чтобы скамейка запасных была не только длинной, но и удобной.
Быть правильной женщиной – это такая пошлость.
Но без этой пошлости Леша не смог бы уехать. У него огромное чувство долга. Длиной с экватор, не меньше. Оно замотало бы Лешу в кокон. И он не смог бы ни дышать, ни жить… ни быть…
А ему очень важно было стать тем, кем он всегда должен был стать. Алексом.
И ему очень важно было любить. Честно, без оглядки, так, чтобы заворачивалась фуфайка. Так, чтобы даже в малом алкогольном бреду, во сне или в болезни к нему в галлюцинации приходила одна и та же женщина.
И ничего не смерть…
Чтобы Николь приходила.
– Туфли
– Как хочешь.
– У вас кто моет? Если домработница, то я зайду в обуви. Если вы сами, то сниму, – вздохнула Дина.
– Сами… Мы. То есть я…
– Долой домашнее рабство. Могу заставить охранника, он помоет.
– Чего мы торгуемся? – спросила Наташа.
– Мы не торгуемся, мы стесняемся. Мы. То есть я…
– Не стесняйся! Проходи сразу к Георгию. Первая комната налево. На втором этаже, – быстро сказала мама мальчика. – Проходи и вскрывай там все. Безжалостно. Явки, адреса, пароли. Надо что-то делать. Покончить с этим!
– Не волнуйтесь, Наталья Станиславовна. Мы с вашим делом быстренько покончим, а потом поедем покончим с моим. С байстрюком, да? – ласково сказала Дина.
– Убить? Ты хочешь убить ребенка, Дина? – ужаснулась мама мальчика.
– Я – точно нет! А вы?
Мама мальчика покачала головой. Она не хотела убить. Ни боже мой. Она уже и знать ничего не хотела, но было поздно. Дина включила компьютер, повозила по столу мышью. Мышь Наталья Станиславовна узнала сразу. Го специально их знакомил: «Вот это моя мама Наташа, а вот это – мышиный король. Для своих – просто мышь». – «Очень приятно!» – сказала мама мальчика, хотя на самом деле ей было неприятно. Во-первых, она не любила «Щелкунчика» ни в сюжете, ни в постановке, ни, о ужас специалистов, в музыке. Во-вторых, конечно, больше всего в сюжете. Она чувствовала, что это может быть очень больно – влюбиться в деревянную чурку, предполагая, что внутри у нее – принц. В-третьих, Потапов сказал, что влюбиться наоборот – еще хуже. А Наташа считала, что если человек принц, то это сразу видно. Сра-зу.
Потапов был принцем. Но еще до свадьбы он предупредил: «Ты еще увидишь, как из меня полезет чурка».
Увидела. Ничего страшного. Ничего необратимого. Это – не чурка. Это просто каждый принц рано или поздно становится королем.
«Есть еще вариант, – сказал на это Потапов. – Рано или поздно каждый король может отречься от престола».
«Но не ты, – сказала мама мальчика. – Ты испугаешься отказаться. Тебе проще водрузить на голову чужие короны, чем снять свою, да?»
«Исходя из этой логики, Александр Македонский был трусом», – почему-то расстроился Потапов.
«Как и все завоеватели», – согласилась мама мальчика. И Потапов почему-то расстроился еще больше.
«По-твоему, сидеть на жопе долго и ровно – это и есть высшее мужество?» – обиженно спросил он.
«По-моему, да…» – сказала Наташа…
– Вискиквас. Его ник – Вискиквас. А юзерпик – ежик… Узнаёте? – спросила Дина. – Это его ЖЖ. Живой журнал. А с почтой я разберусь дома. Читать будем?
– А как ты нашла? – спросила Наташа.
– Так его никто не прятал. Он у него и в «Избранном» висит, и в последних заходах, и в посещенных страницах… Заходи, кто хочешь, бери, что хочешь, – пробурчала Дина.