Фантом

Петухов Юрий Дмитриевич

– Оглашаю приговор!
– произнес он торжественно.

И в эту минуту зал снова наполнился, загудел, задрожал в ожидании. Антон Варфоломеевич краем глаза видел, что он на возвышении со своей плахой и палачом, а вокруг все - как и было с самого начала: ряды кресел, люди, лица, лица... И гомон, и настороженная тишина.

Румянолицый влез на трибуну с ногами и парил теперь надо всеми.

– Оглашаю!
– повторил он еще торжественнее.

Палач поплевал на руки, потер их крепко-накрепко и ухватисто взялся за

топор. Зал ахнул в каком-то слаженном едином порыве. Многие привстали.

– Прошу внимания!
– громко и иным тоном произнес румянолицый.
– Перед оглашением, товарищи, прошу поприветствовать маэстро!

Раздался робкий хлопок, другой, третий... И посыпались, посыпались - сначала не слишком уверенные, но затем все более слаженные и мощные. Зал рукоплескал. Палач с достоинством и величавостью раскланивался, прикладывал руку к сердцу. Но топора из другой не выпускал. Наконец все встали и аплодировали уже стоя. И неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не прозвучал совершенно неожиданно голос ниоткуда:

– Ну хватит уже!

Бурные озации смолкли, публика с шумом и треском уселась.

И тут Антон Варфоломеевич понял кое-что. Он приподнял голову с плахи, прислушался.

– Пора кончать!
– прогрохотал как никогда ранее голос ниоткуда.

И Антон Варфоломеевич не ошибся, теперь он знал точно, наверняка - это его собственный голос! Да, голос ниоткуда был его, его голосом - какие сомнения?!

Он вскочил на ноги, метнул настороженный взгляд на человека в красной рубахе. Знакомое лицо? Ха-ха! Это же было его лицо! Как он мог не узнать сразу?! И вообще - это же он сам, один к одному! Не надо даже зеркала!

Вот теперь Антон Варфоломеевич испугался по-настоящему. Это был уже не испуг, а смертный, жуткий ужас. Бросив еще один взгляд на своего двойника в красном балахоне, он взревел носорогом, пнул ногой плаху, отчего та скатилась прямо в зал, на публику, и прыгнул сверху в проход.

В два прыжка он преодолел расстояние до дверей, резким ударом сшиб с ног смуглокожего охранника с изогнутым мечом и всем телом навалился на створки. Двери не выдержали. И вместе с ними, переворачиваясь и теряя ориентацию в пространстве, леденея и одновременно покрываясь потом, Антон Варфоломеевич полетел в черную и молчаливую бездну.

Пробуждение было тяжелым. Минут двадцать Баулин не мог никак сообразить, где он находится. Лежал и смотрел в потолок. Ждал, что будет. Все тело болело, как после сильных побоев или многодневной пьянки. Голова была пуста и тяжела.

Наконец он отбросил край одеяла. Встал, ощущая легкое, но непроходящее головокружение. Он не пошел ни на кухню, ни в ванную, а как был в пижаме, так и уселся за массивный письменный стол, выдвинул боковой ящик и достал лист бумаги.

Перед глазами стояла слабая пелена. И перед тем, как вывести первую строку, Антон Варфоломеевич тщательно проморгался, погрыз кончик дорогой

фирменной ручки. Потом начал:. "Директору... научно-исследовательского института... заявление. Прошу освободить меня от занимаемой долж..." Раздался телефонный звонок.

Баулин поднял трубку.

– Антоныч?
– Голос зама был свеж и бодр, совсем не напоминал о вчерашней ссоре.
– Ты?!

– Да вроде бы я, - промычал Баулин, подумывая, а не повесить ли трубку.

– Чего раскис?!
– Зам рассмеялся грубо и громко.
– Не отчаивайся, Антоныч!
– просипел он сквозь смех.
– Все путем! Глядишь, мы с тобой и еще протянем малость!

– Что случилось?
– встрепенулся Антон Варфоломеевич, сердце учащенно, в предвестии радостной новости забилось.

– Грустная весть, Антоныч, - вполне серьезно и со скорбью в голосе проговорил зам.
– Новый-то наш перенапрягся с непривычки. Ночью его на "скорой" увезли, сердчишко зашалило, может, инфаркт. Такие вот дела, Варфоломеич! Так что - не состоится запланированное мероприятие-то, мне только что звонили, проинформировали. Ты слышишь?!

Баулин онемел, он не мог произнести ни слова, издать ни звука. Это было спасение! С трудом подавив в себе нахлынувшие чувства, он все же сказал спустя минуту:

– Несчастье-то какое.

– Все под богом ходим, - согласился зам.

Про распри-ссоры и взаимные обвинения-оскорбления оба благополучно забыли. "Беда" снова объединила их. Как и подобает давнишним приятелям, они вновь готовы были делить пополам предстоящие победы, радости, успехи.

– Ну, ладно, будь!
– заключил зам.

– Ага, буду, - сказал Антон Варфоломеевич. Потом добавил: - Я на часик задержусь, скажи там моим.

– Сам скажешь, - ответил зам.
– Отдыхай!

В трубке раздались гудки.

Но только Баулин положил ее на рычажки, как прозвенела еще трель.

– Антон Варфоломеевич? Все отменяется!
– с ходу провозгласила трубка Сашкиным голосом.

– И без тебя знаю, - начальственным тоном произнес Баулин.
– Что еще?

– Все-е, - растерялся Сашка.

– Тогда привет! Да скажи там, что буду к обеду!

Самообладание полностью возвратилось к Антону Варфоломеевичу. С брезгливой гримасой на лице он сгреб ладонью бумагу, лежавшую на столе, - свое недописанное заявление, скомкал ее и бросил в корзинку.

Голова прояснилась окончательно. Тело больше не гудело и не ныло. Напротив, с каждой минутой Баулин ощущал в нем прилив сил, энергии. За окном вовсю светило утреннее, умытое солнышко. Весело щебетали птицы. И уже радостно горланили выведенные во двор на первую прогулку детсадовцы - народец простой, беззаботный и счастливый.

Вот таким беззаботным и счастливым ощутил вдруг себя Антон Варфоломеевич. Полной грудью набрал он воздуха и запел:

О да-айте, да-айте мне-е свободу-у!